Можно было не торопиться, не нервничать, проситься только во вселяющие доверие караваны, а в особо холодные дни отсиживаться на постоялых дворах. У печки с чашкой крепкого чая и миской молока.

Приближалась зима. Каша из снега и грязи к утру замерзала. На закаменевшей, неровной земле подворачивались ноги.

В дверь осторожно постучали. Подождали и постучали еще, чуть сильнее.

Не открою! — упрямо подумала Ивка. — Я сплю. Неужели не понятно.

Хвост настороженно поднял уши, вопросительно посмотрел на хозяйку: «Пойти сожрать надоедливого визитера или облаять просто?»

— Эй, не здесь ли остановилась Данница по имени Ивка? — осторожно спросили за дверью.

Голос был знакомый. Ивка не сразу вспомнила, кому он принадлежит. А когда вспомнила… Откуда только силы взялись. Вмиг соскочила с мягкой перины, метнулась к двери, отомкнула запор.

— Славен, ты! Откуда? — взвизгнула, повисла на шее, вдохнула знакомый запах сухой ковыль-травы.

А Славен уже целовал горячими губами Ивкино лицо, глаза, шею, большие ладони, розовые лепестки ногтей, прохладный чистый лоб.

— Так я же говорил, приду за тобой в Милоград. Ну, если совсем честно, то еду туда по делам, везу товар скобяной. А внизу говорят — в комнате наверху Данница остановилась. Я сразу почему-то о тебе подумал. Дай-ка посмотрю. Какая ты, мать, круглая стала. На драконе в три дня не объедешь. Зато и грудь ладонью не накроешь. Совсем рожать скоро?

Взял за округлившуюся белую руку: «Миловать-то тебя еще можно?»

— Ой, не знаю, — такая мысль Ивке в голову еще не приходила. — Как бы чего с ребенком…

— Ну и не надо.

Ей показалось, или Славен вздохнул облегченно?

— Вот родишь богатыря — снова моя будешь. Идем вниз. Здесь в трактире знатную утку подают, в меду жаренную.

Ивка сидела на широкой скамье, грызла ужасно вкусную утиную ногу, рассказывала Славену о своих путешествиях и все время смеялась. Просто остановиться не могла. Отчего-то на душе сразу так светло стало. Будто встала утром и перемыла все окна в доме. А потом туда заглянуло солнце и заиграло на стекле. Подумалось, что теперь до Милограда уж точно без приключений доберется. Со Славеном не может быть иначе. Вон какой он сам высокий и ладный, и заботливый. И фургона два у него, новые, крепкие. И дракона четыре. Молодые, горячие. И Хвост вон рядом лежит. Вроде глаза закрыты, а Ивке все равно ясно, что он успевает за всем происходящим следить, охраняет. И если что — ногу откусит, сомневаться не будет.

Ивка так наелась, что прямо сидеть не могла. Откинулась на спинку скамейки, вытянула под столом ноги. Ребенок в животе тяжело забил пятками: ему не нравилось соседство набитого уткой желудка.

Захотелось растянуться на кровати. И чтобы Славен был рядом, гладил по спине, по груди, дышал в ухо…

Распахнулась входная дверь. Внутрь вбежал расхристанный дядька с седыми усами и красной, как свекла, потной лысиной; руки у него были в крови.

Завыл-затянул: «Лекаря скорее, лекаря! Молодые господа отходют. Все отдам. Только лекаря скорее».

— Славен потянул дядьку за подол рубахи, заставил присесть.

— Что у тебя там случилось?

— Господа умирают. Помощь, помощь нужна.

— Деньги у господ есть?

— Сыновья местного контеза Рижны. Тот ничего не пожалеет за своих детей.

— Ну тогда, считай, ему повезло. Вот перед тобой Данница. Очень опытная. В конце своего пути. Идем, Ивка, у тебя ведь еще чеканка осталась?

Ивка только головой кивнула.

— Как зовут тебя, добрый человек? — спросил Славен.

— Пудан.

— Ну так веди нас, Пудан, к умирающим.

Пудан глянул на Ивку умоляющими глазами, охая и размахивая руками, заторопился к выходу.

Ивка с сожалением положила недогрызенную утиную ногу на тарелку. Хотя, с другой стороны, хорошо как все складывается. Последняя чеканка в дело идет. Это все Славен, молодец какой. С ним не пропадешь.

А с чеканками она и вправду почти сроднилась. Когда подносила ладонь к этой, последней, так будто рой крошечных раскаленных иголок впивался в подушечки пальцев. А потом было такое ощущение, словно все тело окунули в кипяток. И выжали, как мокрую тряпку. Только вместо изнеможения заполняла его ни с чем не сравнимая легкость и благодать.

На поляне, недалеко от гостиницы, на снятых с драконов потниках, постеленных на еловый лапник, лежали двое юношей. Да какое там, юношей, совсем еще мальчишек с едва начавшими пробиваться усами на красивых, смуглых лицах. Один был без сознания, белая рубашка залита на груди кровью, розовая пена пузырилась на губах. Другой стонал громко, смотрел вокруг глазами, полными слез. Руки его были прижаты к животу. Рядом валялись две окровавленные шпаги.

— Дуэль, видишь ли, устроили, — стонал Пудан. — Обоим одна и та же девушка, соседка наша, Мулика, понравилась. Ни тому, ни другому ничего не обещала. Но улыбалась обоим. Молодые, глупые, драться надумали. Никому не сказали ничего, но я увидел, как они из ворот выезжали. И как кольнуло что-то внутри — поспешил за ними. Да драконы у господ больно скорые. Не успел, старый дурень. Не успел. Вылечишь, Данница, контез золотом тебя завалит. Или пусть меня потеряши унесут. Как тебя зовут? Ивка? Ивка, давай же, прикладывай чеканки.