Вот теперь кажется невообразимым как легко погибают идеи, которые двигали вперед целые поколения, под подошвой их потомков, бегущих на распродажу. Да теперь это был рынок и образно и буквально, а словосочетание «рыночная экономика», теперь стала как причиной и оправданием, так и стимулом. Единственно действенную информационную поддержку, этого нового оказывало так же обновившее свой формат телевидение. Кто-то скажет, что и теперь так и он прав, но в то время средний человек был куда более наивен в смысле доверия к тому что видит, нежели теперь (хотя…). Шутка ли, на тех самых каналах где прежде транслировалась основная идея государства, завернутая в упаковку научно-популярных, аналитических или даже детских передач, которая прежде не находила диссонанса с реальной действительностью, теперь скакали пестрые рекламные ролики. Красивые люди активно предлагали: курить американские сигареты, жевать жвачку исключительно без сахара и мыть голову шампунем, от которого волосы станут мягкими и шелковистыми. И само собой, большинство в давно принятом за правило коллективном порыве, поверили им не задумываясь и захотело все это срочно купить. Только некоторое время спустя осознав, что для этого нужны уже новые деньги.

Если отступить от частных последствий смены государственного устройства и вновь вернуться к лично моему взгляду на обстановку и себя самого, то здесь тоже ничего не осталось прежним. С чего бы начать… да собственно отчетливого начала этому новому и не было. Все собиралось из частей как букет или лучше сказать электрический кабель, вползший в голову множеством своих проводков.

Стараясь вспомнить самое первое, раз за разом всплывает чувство желания. А если упростить и сократить, а именно на этом настаивала та же самая реклама и время в целом, то можно назвать это словом «хочу!». Причем это «хочу!» невозможно было удовлетворить, особенно когда человек не знает, как ему к этому относиться, а я на тот момент не знал этого совершенно точно и просто хотел со всеми вместе.

А чего я хотел? Конечно того, о чем кричала реклама во всем своем многообразии. Сначала я хотел пить Херши-колу и Кока-колу есть Сникерс, Марс и Вагон-вилс, жевать жвачку Турбо и непременно носить синюю кепку с сеткой на затылке и аббревиатурой «USA» на лбу. А получив это отпустил свое желание на такую свободу, на фоне которой мое собственное воображение растворилось и зачахло, оставив за собой только малый намек способный лишь на неправдоподобное вранье родителям о том где пропадал допоздна. И вот мое «хочу!» одело меня в черный спортивный костюм несуществующей фирмы «Rubock» и обуло в белые кроссовки, такой же липовой, фирмы «Abibas». В кое-то веке все в моем образе звенело настоящим резонансом. Ведь как эти вещи лишь плохая подделка известных брендов, так и юность суррогат взрослого человека, искаженный неопытным взглядом.

Если юность – праздник глупой воли и наука переводить сложную окружающую действительность в порядок угловатый простой и тесный, то я стал ее самым рьяным и непосредственным адептом. Точнее не я один, весь мой возраст, за исключением некоторых отщепенцев, сбивался в компании, правда только за тем чтобы ничего приличного не предпринимать, ведь у нас было свое приличие.

Это теперь, мне видно из чего смешивался тот бульон, в котором мы так напряженно бултыхались, а тогда перед глазами стояла только вибрирующая пустота пубертатного периода из которой как из проектора по глазам били несвязанные между собой пестрые кадры. Улица требовала знаний азов общей полублатной романтики, и мы ее усваивали. Нашпигованные новыми боевиками, рекламой и беспредельно свободной музыкой мозги, все крепче усиливали градус этого самого «хочу!». Все это вело нас в самый центр молодежной жизни – на дискотеку выходного дня.

Говоря обо мне нельзя не упомянуть о моей компании, ибо «скажи мне кто твой друг и я скажу, кто ты!». Хотя лично меня эта пословица ввергала в сомнение и откликалась невольным вопросом: «А ты сам, кто такой, чтобы я не с того ни сего вдруг начал тебе рассказывать, кто мой друг? А после еще и выслушивал, кто после этого я сам!».

До сих пор не понимаю, что держало нас вместе, потому как настолько разные характеры нужно было еще поискать. Например, чего стоили два Дмитрия, точнее одного мы всегда звали Димой, а другого Димон, и никто из нас и подумать не мог обратится к ним иначе. В их конкретном отношении для нас это были совершенно разные имена, а уж люди… Димон – резковатый чуть нервный тощий блондин среднего роста, всегда с колким словом наготове и быстрой сообразительностью. Насколько помню, у него раньше нас всех появилась девушка. В то время как Дима – большой высокий и дико нудный, с самого малолетства стриженный почти на лысо, но с дурацкой полосой волос над лбом, изображающей челку. Если он чуть обрастал это было почти незаметно, но, когда обновлял прическу и приходил на очередные наши сборы, сразу звучал контрольный вопрос: «Брат стриг?», и не дожидаясь его невнятного ответа все начинали хохотать. А вообще Дима не отличался глупостью и, если бы не его слабая инициативность, в интеллектуальном смысле он вполне мог бы заткнуть нас всех за пояс. Кроме того, его родители освоили частное предпринимательство и не бедствовали. С некоторых пор они, занимались мелкой розничной торговлей на местном рынке, так что и в материальном смысле Дима имел приличную фору, но от чего-то ей не пользовался. Еще компанию наполняли Леха и Саня, эти вообще очень сильно походили друг на друга. По этому поводу даже ходил слух, будто папаша у них один, при том что они не знали своих отцов и воспитывались матерями (кстати подругами). Что еще особенного о них сказать – я очень редко их видел порознь. Вместе уходили, вместе приходили, жили по соседству и дружили можно сказать с пеленок. Не знаю отмечал ли кто-нибудь кроме меня нечто подобное, но они всегда были одеты лучше, чем все остальные, опрятнее и может быть с большим вкусом. И вообще тогда глядя даже на незнакомых мне сверстников, по одежде я легко определял, кто воспитывается в полной семье, а у кого только мать (это практически всегда подтверждалось). Но как бы то ни было и Саня и Леха и развивались нормально, и компанию всегда поддерживали, и постоять за себя могли.

Что касается моего семейного положения, для начала нужно отметить такую как мне кажется важную вещь – я у родителей не только единственный, но и поздний ребенок. Отцу исполнилось сорок два, а матери тридцать восемь, когда я родился, а в остальном, мне думается я ничем особенным от сверстников не отличался. Внешность тоже обыкновенная: рост чуть выше среднего, глаза голубые, волосы русые, в общем со всех сторон русский. Если обратиться к особенностям характера, то я скорее считал себя неким наблюдателем, и не особенно любил впутываться в гущу событий и может от того каждый раз оказывался именно в ней? Кроме того, события, происходящие вокруг казались мне не особенно насыщенными и любовь к их приукрашиванию с малых лет нашла во мне свое место – проще говоря – любил я приврать, но без фанатизма и только по мелочи. Иногда в пылу разговора мог скатиться к глупости в суждениях, но только со сверстниками и никогда в компании старшего возраста, от этого имел репутацию довольно воспитанного. Это конечно заслуга родителей – они у меня представители сельской интеллигенции, к тому же бывшие городские. Отец инженер-технолог в совхозе, мать заведующая учебной частью в школе. Нужно сказать с родителями мне повезло. И дело конечно не только в их воспитанности или образованности, хотя и этого умолять не стоит. Но их союз, как мне кажется, создавал нечто такое чего не было допустим в семьях моих друзей, как бы высокомерно это не звучало.

Моя мать имела репутацию довольно строгой, что в том числе подчеркивал ее внешний облик. Ее фигура была худой, лицо и походка выражали сдержанность, она носила строгие платья темных тонов и единственное что можно отнести к намеку на легкомысленность – это ее волнистые пышные волосы, даже при условии, что чаще она собирала их в хвост. Ее манера говорить отчетливо и ясно действовала на окружающих магически, ведь даже взрослые цельные личности при общении с ней машинально выпрямляли спины и приобретали некую проявленность, без размытых черт в собственном образе. Но когда она пересекала порог нашего дома, то всё что казалось неприступным напуском моментально отзывалось неким бережно сохраненным теплом.

Отец, среди односельчан считался дельным советчиком и носил репутацию твердого и вдумчивого специалиста. Но оказавшись дома становился не то что бы мягким, скорее адекватно смотрящим на каждый возникший вопрос, рассматривая его отдельно от уже сложившегося мнения. Проще говоря не отмахивался.

И теперь мне кажется именно это материнское тепло, что она не тратила понапрасну на всю остальную жизнь и отцовская готовность участия и давали то чувство размаха. Нет – свободы, так или иначе такого ощущения мира, всматриваясь в которое, ему не было видно края. И может от того, по мере взросления в моем характере оставалось мало места для навязчивости или еще недавней обиды на всё и вся, замещая их стремлением к самостоятельности. И может быть именно это послужило возможностью начать рассматривать моих родителей не только как нечто целое, но и как полноценные отдельные личности.