Элизабет де Рэйн, если быть точнее. Одна из самых завидных невест города. Наследница огромного состояния и, если верить слухам, тридцатилетняя старая дева с вредным характером и ужасно длинным носом.

Он качает головой, а выражение лица тут же становится виноватым. Только я давно уже на него не сержусь. Вздыхаю и подаю всё-таки руку, в которую он тут же цепляется клещом. А я гляжу на его неуклюжие попытки встать и никак не могу узнать в нём того, прежнего Эрика. Сложно поверить, что это — тот самый человек, с которым я вместе выросла и с которым семь лет училась в Академии. Никогда не видела его прежде в таком ужасном состоянии.

Я помню его столько же, сколько себя, но никогда не любила. И всё же, когда он сделал предложение — ответила согласием. Просто не видела причин для отказа. Мне было легко и хорошо с ним. И кто сказал, что для создания семьи непременно нужно любить друг друга?

Впрочем, он-то как раз меня любил. Но на похороны так и не пришёл. Ни на первые, ни на вторые. А о том, что помолвлен с другой, я узнала позже от Сьюзи. Но тогда у меня не было сил даже на злость. В глубине души я была этому даже рада и понимала причину его поступка. Его род беден. Ему нужная богатая родовитая невеста. И если по второму пункту я проходила, то по первому, как оказалось, нет.

Новость о том, что мы — банкроты, адвокат сообщил вскоре после похорон родителей. Оказалось, что отец пристрастился играть в карты и за несколько лет спустил накопленные предками капитал. Моё приданное и деньги, отложенные на учёбу для брата.

Впрочем, Гарри они так и не понадобились.

И всё же я не могла понять, что стоило Эрику сказать правду? После стольких лет дружбы? Он же видел, что я не влюблена. Боялся скандала? Глупости. Я бы ни за что не устроила его. И он прекрасно это знал, а, значит, оставалось одно — трусость. Он просто испугался, не нашёл в себе сил сказать мне правду, глядя прямо в лицо.

Эрик всё-таки смог подняться и тут же рывком дёрнул меня на себя. Так, что мои руки оказываются зажатыми между нашими телами.

— Я не могу без тебя, Мила, — выдыхает он мне в губы, явно собираюсь поцеловать.

Но я отворачиваюсь, только сейчас ощущая кислый запах спиртного. Напился. Неудивительно: свадьба должна состояться на следующей неделе.

— Пусти, Эрик. Ты слишком много выпил.

Я упираюсь руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть.

Ну, что за день?

— Не нравлюсь? — шепчет он зло. — Ну, конечно, я же не Генри О’Лэс. Не думал, что ты так быстро забудешь обо мне.

Устало вздыхаю. У меня нет ни сил, ни желания переубеждать его.

— Пусти или пожалеешь.

— Но у меня тоже скоро будут деньги, — выдыхает он, словно не слыша меня. — И если бы ты стала моей любовницей, я бы мог дать тебе немного. На выкуп поместья, конечно, не хватит, но на жизнь вполне. У тебя ведь почти не осталось денег, Мила.

Эрик хватает меня за подбородок, заставляя повернуть голову и целует. Жёстко и требовательно. Его рука скользит по моему бедру, но вместо возбуждения я чувствую лишь гадливость. И в этот раз не пытаюсь сдержать вспыхивающий внутрь огонь, даже когда в нос ударяет горький запах горящей ткани.

— Что за…

Он тут же отталкивает меня и быстро бьёт себя по груди, пытаясь затушить огонь. Поднимает голову, со злостью глядя на меня. А я не могу скрыть улыбки, глядя на чернеющие на его пиджаке следы от моих ладоней и всё ещё ощущаю огонь на кончиках пальцев.

— Ты ещё пожалеешь об этом, — шипит он, а затем разворачивается и быстро сбегает вниз по лестнице.

Я провожаю его взглядом, а когда поворачиваюсь, то вижу приоткрытую напротив дверь. Правда, она тут же захлопывается.

Усмехаюсь. Ну, конечно. Ни одно происшествие в этом доме не проходит мимо этой престарелой сплетницы. Мне «повезло» больше всех: я живу с ней на одной лестничной клетке.

Тянусь к очередной розе — кремовой с бордовыми вкраплениями, — но натыкаюсь на шип и тут же одёргиваю руку. На кончике пальца блестит алая капелька крови. Вот до чего доводит жадность, а ведь мой букет уже итак достаточно большой.

— Камилла, иди скорей. Сейчас всё остынет.

— Сейчас, мам, — откликаюсь я, засовывая палец в рот.

Вот только сорву последнюю.

В этот раз я действую осторожнее, выискивая чистое от шипов место, и только потом ломаю хрупкий стебелёк. Так-то. Аккуратно пристраиваю свою добычу к остальным цветам.

— Камилла!

Голос матери звенит от злости, и я тут же вскакиваю, но не успеваю сделать и пары шагов, как слышу странный гул. Он постепенно нарастает, становясь всё громче, и я чувствую, как дрожит под ногами земля. Вздрагиваю… и открываю глаза, с грустью глядя в ненавистный серый потолок с сетью трещин и трясущуюся люстру. И с горечью осознаю: это был всего лишь сон. И нет ни мамы, ни сада.