Шрифт:
И раскручивали клубок, извлекая серебряные и золотые нити на поверхность…
В этот вечер, глядя на упавшие поверх узорного полотна девяносто девять клейм, Клото с усмешкой заметила:
– Я хотела отправить этого типа в карцер, а теперь он идет в храм, чтобы принести жертвы богам перед своим усыновлением.
– Что будет дальше? – спросила Лахесис, склоняясь над полотном, и ведя пальцем по тонкой серебряной линии. – О, этого не может быть…
– Люди и не такое придумают, – презрительно фыркнула Клото.
– Мы должны сообщить обо всем Юпитеру, – прошептала Антропос.
Сестры смотрели на полотно и не двигались. Полотно замерло. Тысячи людских судеб ожидали своего решения. Чья-то смерть и чье-то счастье отдалились на долгие-долгие секунды.
– Нет, – твердым голосом объявила Клото. – Юпитер придумал эту абсурдную забаву с клеймами и исполнением желаний. Пусть сам ее и расхлебывает. К тому же нить всего лишь из серебра. И мы ничего не скажем Юпитеру.
Глава VI
Шестой день Аполлоновых игр. (Перерыв в гладиаторских поединках в Колизее)
«Вчера, после окончания главного поединка между Клодией и Авреолом, который закончился поражением Авреола, на трибунах амфитеатра Флавиев вспыхнули потасовки. К сожалению, мы вынуждены сообщить, что трое граждан из зрителей были ранены, а один преторианский гвардеец убит выстрелом в упор. Убийца скрылся в толпе и до сих пор не найден. Описания немногочисленных свидетелей противоречивы».
«Войска Чингисхана сейчас заняты столицей Хорезма Ургенчем, их не интересует Персия, а тем более Месопотамия. Вести войну на два фронта варвары не могут, – заявил Корнелий Икел».
«Акта диурна». 5-й день до Ид июля [101] .101
11 июля.
Фабия медленно шла по узкой тропинке. С двух сторон поднимались высокие ограды, увитые виноградными лозами, на серые плитки дорожки ложились фиолетовые тени. Зеленые кисти недозрелого винограда свешивались над головой Фабии.
Возле двуликой мраморной гермы [102] , отделяющей владения Марка Габиния от соседних полей, Фабия остановилась. Ей всегда нравилась эта герма. Лицо молодого Геркулеса, обрамленное бородой, смотрело в сторону владений Габиния. Старое, изборожденное морщинами лицо Меркурия в крылатом шлеме оглядывало соседние владения. Почему скульптор изобразил Меркурия стариком, Фабия не знала – ведь Меркурий, этот хитрый пройдоха, вечно молод и вечно в трудах, опекая дороги, торговлю и жуликов всех мастей. Фабии всегда казалось, что Габиний похож на эту двуликую герму – он стар и молод одновременно. Он равен богам в своем искусстве покорять людские сердца, изменять мнения и заставлять влюбляться в образы людей, которых никогда не было на земле. Потому что Кассий Херея Марка Габиния лишь отдаленно похож на подлинного убийцу Калигулы. Но Фабии нравился этот ненастоящий Кассий, и ей все равно, каким был тираноубийца на самом деле.
102
Герма – пограничный столб, обычно с изображением Гермеса (Меркурия).
Кино изменило римлян, сделав их более мечтательными и более сентиментальными.
Отсюда, от межевой гермы была видна вилла Марка Габиния – красная черепичная крыша на фоне серебристой листвы старых олив. Тропинка вывела Фабию к дверям дома. Дом недавно оштукатурили заново и покрасили, но все равно было видно, как он стар. Мрамор колонн сделался янтарным под италийским солнцем, узор на фризе едва угадывался, а красная черепица кое-где поросла мхом. Даже вода в фонтане приобрела густой зеленоватый оттенок. Почерневший сатир то и дело начинал кашлять, как живой, и тогда вода выливалась из его горла толчками.
Дверь была отворена (дома в деревнях редко запирают) и Фабия вошла. Из небольшого полутемного атрия двери вели в немногочисленные комнаты. В квадратном бассейне в центре атрия вода была такой же зеленой, как и в чаше фонтана у входа.
– Марк! – позвала Фабия. – Где ты? Я принесла твои любимые фаршированные финики. Ты в таблине?
Ей никто не ответил.
– Марк! – вновь позвала она и отворила дверь в таблин.
Но здесь никого не было.
Комната была обставлена изысканно и со вкусом. В высоких дубовых шкафах с дверцами из голубого стекла стояли старинные кодексы. Коллекция терракотовых и серебряных статуэток расположилась на полочке из цитрусового дерева. Одну из стен занимал огромный холст, изображавший красавца в форме трибуна преторианской гвардии, сжимающего в руках окровавленный меч. У ног трибуна валялся, как падаль, зажимая рану в животе, лысый человек в пурпурной тоге, чье белое искаженное лицо с выпученными глазами было старательно списано со старинного бюста. Картина изображала Кассия Херея в момент убийства безумного Калигулы. Вернее, не подлинного Кассия, в тот момент уже почти старика, а молодого Марка Габиния, знаменитого актера в роли знаменитого тираноубийцы. Всякий раз, заходя в таблин, Фабия непременно останавливалась возле этой картины и несколько минут смотрела на лицо Марка-Кассия. В этот раз он показался ей красивым как никогда.
– Марк! – снова позвала она, хотя прекрасно видела, что в таблине никого нет.
Окно было открыто, и ветер трепал занавески из тончайшего виссона. Но даже этот проникающий с улицы легкий ветерок не мог истребить отвратительный сладковатый запах, слабый и навязчивый одновременно.
За стеною кто-то застонал, протяжно, мучительно. Стон смолк, но тут же раздался вновь. Фабия поспешно вышла в атрий и отворила дверь, ведущую в спальню. В нос ударил тот же гнилостный запах, что проник в таблин, – но уже в сотню раз более сильный. Фабия едва не задохнулась от отвращения.
– Это ты, Мутилия? – Донеслось из-за белой занавески.
Голос был так слаб, что Фабия не могла разобрать, принадлежит ли он Марку Габинию, или кому-то другому. Она отдернула занавеску и в самом деле увидела на фоне белой подушки лицо Марка. Но лицо не теперешнего ее знакомого, а другого, моложе лет на двадцать, изуродованное болезнью, отекшее, с окиданными болячками распухшими губами. Шея больного раздулась огромным пузырем, и в нем почти полностью утонул подбородок. Правая кисть была перевязана, рука до локтя опухла, сделалась блестящей и багрово-красной. Фабия невольно содрогнулась, глядя на больного. Она узнала его. Вернее, заставила себя узнать. Это же Гай, ее любимец! Сын Марка, которого она прочила за свою внучку Летицию. Но, о боги, какая метаморфоза! Увидев ее, Гай почему-то перепугался, будто не пожилая женщина была перед ним, а сам гений смерти с серпом в руке.