Собираясь, Надя напевала песню из репертуара её любимого Максима Леонидова: «Где-то далеко летят поезда, самолёты сбиваются с пути, если он уйдёт, это навсегда, так что просто не дай ему уйти».

Надя улыбнулась и сунула в рюкзак мафон, SD-флэшку с записями, моток пластита, фонарик, упаковку бенгальских огней, оставшихся от дня рождения, и рисовальный баллончик с краской. Биологу мозгов не хватит додуматься до таких прибамбасов.

Мозгов, как выяснилось, у биолога хватало. В люк спускалась пластитовая веревочная лестница, а вход в один из тоннелей перекрывала куча булыжников. На пустоши камней нет, одна трава. Где он их взял? И как сюда притащил? Сверху сбросил, догадалась Надя. Биолог, смущаясь, подтвердил её догадку:

— Я их у скал насобирал, там много. В багажник сложил, привёз, вниз покидал, туннель пометить. Грохоту было… Мёртвый в гробу испугается. Здесь вообще-то можно по любому туннелю идти, он как менуэт услышит, сразу прибегает. Ну, то есть, появляется.

— Ка… какой менуэт?

— Боккерини.

«Собачка» любит классическую музыку. Вот кто бы мог подумать… А она эстраду притащила, две флэшки… Нет, всё-таки они с Юозасом два сапога пара. А язык музыки понятен во всех галактиках. Так может, и эстрада понравится…

***

Вслед за биологом Надя протиснулась в туннель. Юозас шёл быстро, словно торопился куда-то. К кому-то. Туннель заканчивался тупиком. Юозас неожиданно засвистел. Надя никогда не слышала классическую музыку в таком исполнении. Менуэт Боккерини. А он красиво свистит, вот бы так научиться…

На свист никто не появился, и у Нади отлегло от сердца. Юозасу просто померещилась эта космическая собака, такое иногда случается со звездолётчикам, Надя об этом читала. Правда, он не звездолётчик, но всё равно…

— И что теперь? Что мы будем делать?

— Подождём, — улыбнулся Юозас. — Он осторожный. Мы с ним друг к другу знаешь сколько привыкали? Вот как с тобой. Я тебя поначалу боялся. Ты неприступная такая… была.

— А сейчас?

— И сейчас. Я и сейчас тебя немножко боюсь. И люблю, — признался Юозас.

— Тоже немножко?

— Давно. Я ему о тебе рассказал.

Так. Это уже интересно. Магифреническое сознание, вера в высшие магические силы…

— Ну и что ты ему рассказал? У нас же… не было ничего. В шахматы играли.

— Рассказал. И про шахматы. И что — не было.

Надя села с ним рядом на неудобный, в бороздках, пол, понимая неправильность происходящего. Нашли, понимаешь, место и время….

Её магнитом тянуло к биологу, а он не обращал на неё внимания. Как каменный. Когда она, обмирая от ужаса, постучалась к нему в каюту, и потом, когда бегала к «арестанту» каждый вечер и разучивала шахматные дебюты, Надя не помышляла о любви. Ей просто было хорошо — оттого, что рядом был мужчина, заботливый, внимательный, понимающий. Если бы он протянул к ней руку, она сбежала бы и больше не пришла, мучаясь одиночеством… и сгорая от любви.

Город

Наде исполнилось тринадцать, когда умерла мама. На похороны приехала сестра отца, Надина родная тётка, которая у Кисловых прежде не бывала. Упрекнула брата: жену не жалел, заездил, до срока в землю легла. За поминальным столом лихо опрокидывала рюмку за рюмкой и, захмелев, гладила Надю по чёлке, как маленькую, и причитала: «Моя ты сиротинушка, горе горькое, как жить будешь…».

Говорливая, шумная, бесцеремонная, она прогнала поселившуюся в их доме тоскливую пустоту. Без конца гоняла Надю, не давая девочке присесть: «Поди в подпол слазь, сала принеси, да огурцов солёных, водку-то нечем закусывать, подчистили всё… Огурцы-то есть у вас? Да разом-то всё не тащи, вдругорядь слазишь. Торопыжка… Надь, за хлебом сбегай, возьми буханок пять, не хватит хлеба-то, народу-то собралось огогошеньки… С посудой-то не управлюсь одна-то, давай помогай, я мыть буду, а ты вытирай… Что ты её гладишь-то, ты до блеска три, посуда блеск любит. Мать-то не научила, видать. Спасибо скажи, что у тебя тётка есть. Чего стоишь, рот разинула, неси вот картошку на стол, да руками-то не хватайся, прихваткой бери, горячая она…»

Надя не понимала, чему её не научила мама, за что надо говорить спасибо, почему она сиротинушка и что означает заездил. От тёткиных поручений у неё гудели ноги, а отдохнуть не получалось, зато не оставалось времени переживать и думать, «как жить». Тётка ей нравилась. Хорошо бы она осталась у них насовсем. Тогда в доме не будет так одиноко. Но Галина уехала, наказав брату держаться, а племяннице хорошо учиться и не срамить отца. Слово «срамить» было нехорошее, стыдное, и относилось, наверное, не к учёбе. Надя не поняла, к чему.

— Пап, а почему тётя Галя у нас жить не осталась?

— Потому что у неё свой дом. Домой уехала.

…Они с отцом договорились держаться, не плакать и не скулить. Дом в Кудинове, где всё напоминало о прошлой жизни, о прошлом счастье, — дом продали без сожалений и перебрались в город. В посёлке, где все друг друга знали, и здоровались, и в гости ходили — с пирогами на Новый год, с куличом на Пасху, с песнями на Первомай, — в посёлке они были своими. А город своим так и не стал. В восемнадцатиэтажном доме, где отец купил квартиру, никто никого не знал, только соседей по лестничной площадке. Это было непривычно. И немного страшно. Кто там, за стеной? Надя не спрашивала отца, но была уверена, что он чувствует то же самое.