Не стал подниматься к Милаве, после ужина отправился во двор. До заката солнца убирался здесь, почистил и задал корма коням, полил в огороде посаженные женой овощи. Когда же стемнело, направился к соседке — первая решимость прервать связь скоро ушла, сменилась мыслью: семь бед — один ответ, хуже не будет. Сказалось и вернувшееся вожделение к налитому страстью женскому телу — молодица заметно выигрывала статью перед девичьи тонкой Милавой. Стучать в ворота не понадобилось — калитка оказалась не заперта, прошел к видневшейся в глубине двора бане. Ее дверь оставалась приоткрытой, Варяжко встал в проеме, пытаясь разглядеть в темноте Любаву. Услышал ее приглушенный голос: — Иди ко мне, я здесь.

Юноша брал истосковавшуюся по мужской ласке молодицу раз за разом, мял груди и пышные бока, все не мог насытиться ею от непреходящей страсти. Такого он не испытывал с женой, все еще робкой в постели, а сейчас, с наступлением беременности, ставшей сдержанной на любое безумство. С Любавой же он отпустил все тормоза, вытворял все, что требовала его возбужденная плоть. А та только больше разгоралась, прося еще и еще, сама не уставала трудиться. Ушел от страстной молодицы заполночь, отдав все силы — даже покачивался от усталости, пока шел к себе. Умылся в своем дворе, а потом тихо поднялся наверх в покои. Лег с краю, стараясь не беспокоить спящую Милаву, она тут же отвернулась, отодвинулась к другому краю просторной кровати.

На следующее утро увидел опухшие от слез глаза жены, она молча приготовила завтрак, отвечала на его вопросы односложно, с заметной обидой. Времени на разговор с ней не оставалось — подошла пора уже выходить, перенес на вечер. А там снова повторилось — Варяжко с непреодолимой силой потянуло к соседке. Та же как чувствовала — опять ждала в бане, эта ночь вновь прошла в любовных безумствах. Так продолжалось целую неделю, пока нежность и жалость к молча страдающей любимой не преодолели греховное вожделение. Варяжко пообещал себе и жене, что больше к соблазнительнице шагу не ступит.

Слово сдержал, но иногда только неимоверным усилием воли перебарывал свою плоть, подавлял встающее перед глазами видение ненасытного тела молодицы. Спустя время, когда вернулся из поездки сосед, тот и слова не проронил о связи своей жены с Варяжко. Хотя, как не безосновательно считал юноша, вряд ли ему не рассказали о ней, только увидел в глазах того лукавую усмешку. Тогда и пришла мысль, что его просто использовали — купец со своей младшей женой сговорились завлечь его для зачатия нужного им дитя.

Но обиды на них не держал — не со злого же умысла, а ради себя из-за нужды. Да и сам он от того ничего не потерял, если не считать то напряжение, которое ему приходилось терпеть каждый раз при виде Любавы. Милава понемногу смирилась с происшедшим, вновь потянулась к мужу, но больше домой соседок не приглашала, особенно молодых. Когда же почувствовала под грудью бьющееся сердце дитя, то счастье вернулось к ней в полной мере — на лице зацвела бесконечная радость и нежность к растущему в ней чуду.

До поры до времени Варяжко не встревал в серьезные разборки между купцами или с ними, да они и не обращались к нему, обходились сами или решали со старшиной. Первым таким важным делом, с которым ему пришлось столкнуться, стал конфликт, возникший между местными купцами и гостями с той стороны Варяжского моря и Померании. Те прежде сбывали оптом весь свой товар — шерстяные ткани, вина, украшения и монеты из серебра, стеклянные поделки. Новгородчане торговали им уже в розницу или везли для перепродажи в Киев, другие русские города и дальше, к хазарам и булгарам на Волге, в Византию. Со временем гостей такой расклад не устроил, открыли в Новгороде свою торговлю. Те же готские купцы, составлявшие большую их часть, завели в городе собственный торговый двор с лавками и складами.

Кое-кто из новгородчан сами отправились со своим товаром — мехами, медом, воском, пользовавшихся спросом у приезжих купцов, к острову Готланд на другой стороне Варяжского моря, через который шла основная торговля северных стран. Но то, что привозили они оттуда, составило малую долю от продаваемого гостями, так что те снимали основной навар за свой ходовой товар. Недовольство местных время от времени выплескивалось в разных стычках, доходило до драк, порчи имущества и других чинимых ими пакостей. Гости не раз обращались с жалобой в верха, доходили до князя или оставляемого им посадника, но особого толка не добились — после недолгого затишья все продолжалось, как прежде.

Как-то в начале лета наместник вызвал к себе Варяжко. Вначале похвалил за работу на торге — порядка там стало гораздо больше. Купцы, другие торговцы, горожане отзывались о произошедших там переменах добрым словом, о чем и высказался боярин. Но тут же перевел речь о поступившей ему жалобе от готских купцов — вчера ночью неизвестные колобродники забросали камнями их подворье, побили окна, испортили товар. Да и кое-кому из них тоже досталось, когда выскочили на шум — одному камень угодил прямо в голову, у других также есть ушибы. Поймать злоумышленников не удалось — те убежали, когда охрана подворья бросилась за ними. Подозревают, что не обошлось без участия старых недругов — местных купцов, хотя прямых улик нет.