— Я не понимаю, что вы говорите, — ответила я.

Настала его очередь удивляться. Судя по реакции, аборигену русский язык также незнаком, как и мне — местная речь. Но мужчина быстро оправился и с лёгкой улыбкой, мягко, но крепко, взял меня за руку. Я, не сопротивляясь, пошла куда вели. Всё-таки не ошиблась, когда предположила засаду, поскольку очень быстро мы с провожатым добрались до машины, скрытой дальше, за теми же кустами, где поджидал первый.

Что-то жизнерадостно сообщив коллеге, который после этого посмотрел с лёгким любопытством, сопровождающий посадил меня в машину и устроился рядом, а его коллега сел впереди. Оказалось, что транспорт не ездит, а летает, причём практически без тряски и шума. Почему-то именно теперь, когда от моих действий ничего не зависело, накатило ощущение удивительного спокойствия и даже умиротворённости. Всё равно в моем нынешнем состоянии я бы здесь не выжила. А так пусть будет то, что будет. Но это чувство не имело ничего общего с отчаяньем — скорее, просто тихая радость, что пока не надо больше бороться и можно не сопротивляться обстоятельствам.

Внизу проплывали огромные парки в виде завитушек, такие же, как и первый, по которому я бродила. Прямых улиц мало, всюду или круги и полукружия или извилистые линии дорог. Через равные промежутки над деревьями возвышаются крупные почти однотипные строения, к каждому из которых сходится по шесть крупных спиралей. Из-за этого картина сверху напоминает символику на костюмах арестовавших меня аборигенов: не хватает только окружающей кольцевой дороги, да мешают прямые проходы от центра каждой спирали к зданию и ещё одна извилистая дорога, пролегающая между закрученными. Пока мы летели, я не увидела ни единого участка, не несущего отпечатка рук человека или того разумного существа, которое здесь обитает. Так что выбор сдаться (а не бежать) оказался правильным. Ведь скрыться всё равно бы не удалось.

Примерно шесть месяцев жизни

Всё-таки другой мир

По субъективным ощущениям, полёт продлился около часа. Наконец местность внизу изменилась: хотя всё равно ландшафт напоминал большой парк, но теперь здания располагались гораздо ближе друг к другу, дороги между ними стали шире и не улиткой, а синусоидой. Машина приземлилась неподалёку одного из строений, и меня повели внутрь. От быстрого темпа, который задали провожатые, я снова закашлялась, стараясь не шуметь и прикрыв рот платком: вряд ли местные одобрят, если набрызгаю вокруг кровавой пеной.

Идущий впереди абориген резко остановился, обернулся и спокойно подождал, пока приступ закончится. Потом осторожно, но непреклонно отобрал испачканный платок и внимательно его осмотрел. Я ещё раз кхекнула и, на всякий случай, достала салфетку. Ну всё, теперь точно в лучшем случае в изолятор посадят, а может, и вообще кремируют, чтобы заразу не разносила. Почему-то эти мысли не вызвали отрицательных эмоций. Даже то, что к привычному набору болячек добавилось нечто новое, вызывавшее лёгочное кровотечение, теперь не расстраивало. И вообще, несмотря на плохое состояние, я почти никогда не чувствовала себя так спокойно. Ничто не тревожило и не пугало. Честно говоря, не хотелось, чтобы это ощущение проходило.

Пока я отдыхала, мужчины успели о чём-то посовещаться. А потом развернулись и повели меня обратно к машине. Второй полет продлился всего несколько минут, после чего мы снова оказались перед зданием, причём практически аналогичному предыдущему. Но на этот раз охранники не торопились, позволив идти в том темпе, который не вызывает приступов кашля. Их, точнее наш, путь закончился в довольно большой комнате, где меня усадили на кушетку. Один из арестовавших остался сторожить, а второй ненадолго удалился, чтобы вернуться с ещё двумя аборигенами: мужчиной и женщиной. Кратко переговорив, они жестами предложили мне раздеться, и я с удовольствием избавилась от верхней зимней одежды. Одобрительно улыбнувшись, женщина дала понять, что этого недостаточно. Включила заставку и указала на экран. Из увиденного следовало, что мне надо раздеться полностью, а потом лечь на выдвижной стол, уходящий к прибору, отдалённо напоминающему томограф.

Не стану утверждать, что у меня отсутствует стеснительность, но у любого человека есть предел, сметающий все условности: за которым уже неважно, как выглядишь, лишь бы самочувствие стало хоть немного лучше. И, судя по всему, я уже перешагнула эту грань. По крайней мере, присутствие аж трёх мужчин не смутило настолько, чтобы отказаться выполнить распоряжение. Пока стол вместе со мной заезжал внутрь прибора, где-то на окраине сознания на мгновение промелькнула мысль, что с такой же вероятностью это может оказаться вовсе не медицинский аппарат, а утилизатор. Но подозрение растаяло, так и не вызвав эмоциональной реакции. Потом закружилась голова и мир перед глазами померк. В очередной раз.

Проснулась уже на кровати и с радостью констатировала, что чувствую себя гораздо лучше. Даже лучше, чем до попадания в это странное место. Ненадолго возникли сомнения, а не привиделось ли мне всё произошедшее? Но они развеялись, стоило сесть и взглянуть в окно: ни дом, ни больница на моей родине не граничили с лесной поляной. Особенно такой, на которой пасутся олени. Потянувшись к носу, чтобы, по старой привычке, поправить очки, замерла. Необходимого аксессуара на месте не оказалось, а видела я ничуть не хуже, чем обычно. Не на единицу, конечно, но теперь уже и не вспомню, когда такое последний раз было. Всё-таки что-то тут не так. И тот прибор — однозначно не томограф. Что-то исцеляющее? Но зачем лечить неизвестно откуда взявшегося человека?

Дверь открылась, и вошла женщина из того же народа, что и все виденные прежде. Приветливо кивнув, она поставила на стол поднос с завтраком. Я благодарно улыбнулась ей в ответ.

Одиночная больничная палата, в которой я пришла в себя, представляла собой прямоугольную комнату размером около двенадцати квадратных метров. Из мебели наличествовали: кровать у одной из стен, стол с мягким стулом у окна и небольшой шкаф в углу. Кроме того, к палате примыкала небольшая уборная и оригинальная ванная комната, в которой всё пространство занимала именно ванна. То есть её бортик находился сразу же за дверью, которая, как, кстати, и все, виденные тут, открывалась, сдвигаясь вбок, в нишу в стене.