Я от неожиданности растерялся и, забыв о том, что в руке винтовка, уложил бегущего впереди прямым слева в челюсть... Английским боксом когда-то занимался...

Второго налётчика сбили на землю прикладами. Я оставил их вязать пойманных, а сам рванулся вверх по лестнице, добежал до открытой двери на втором этаже, заскочил внутрь и открыл парадную дверь. Поручик Спицын был уже на площадке... Зашли в комнату, а там... На полу лежала пожилая дама, рядом с ней - мальчишка лет десяти... Его ударили чем-то по голове, рана была большая и кровь сильно текла... А даму... Я только потом понял, что за пятно было у неё на платье... Спицын сказал, что, скорее всего, чем-то вроде длинного шила её ударили. Прямо в сердце... Он послал двоих, что с ним были за дворником и доктором, и стал перевязывать голову мальчику...

А мне сказал осмотреть другую комнату. Я туда вошёл...

Саша зажмурился и помотал головой, стараясь прогнать нахлынувшие воспоминания. Затем машинально взял из подставленного прапорщиком портсигара папиросу, подкурил её и продолжил:

– ... Там... Там на кровати... Там барышня... Девочка... Лет четырнадцати... Её привязали наподобие андреевского флага... Рваная ночная сорочка... Совсем рваная, в лоскутки... Кровь на животе, на бёдрах... Закушенные губы... И взгляд... Она так на меня смотрела!.. Как будто... Я никогда не видел такого взгляда!.. Я перочинным ножиком обрезал верёвки, накрыл её каким-то покрывалом, или пледом, я не помню... А она лежит и смотрит на меня!.. А я...

– Так, парень, подожди-ка...
– Прапорщик достаёт из кармана фляжку и открутив крышку, протягивает юнкеру.
– На-ка, глотни антишокового...

Водка обжигает рот и пищевод, маленьким горячим взрывом расползается по желудку, ударяет в голову.

– ... Я... Я сказал Спицыну, что там... барышня, она жива и туда не нужно ходить... Он сразу всё понял...

– А потом?.. Из-за чего весь сыр-бор?

– Поручик сказал, что нельзя никому говорить о том, что произошло в той комнате. Честь офицера... Нельзя позорить барышню... А потом я пошёл вниз, там уже собрались какие-то жильцы, эти двое стояли возле стены. У них при обыске нашли наградные часы штабс-капитана Татарникова. В квартире были его дети и мать...

– А супруга-то его где была?..

– Она на дежурстве в госпитале. За ней послали... Потом поручик объявил, что согласно приказа Командующего округом их расстреляют. А тот, главный, стал кричать, мол, что мы обиделись, что с нами не поделились... Я понял, что он всё сейчас расскажет!.. И ударил его штыком в живот. Потом ещё и ещё!.. И другого тоже!.. Я не помню сколько раз я их... Очнулся от выстрелов рядом. Поручик из нагана пристрелил обоих, чтобы не мучились...

– ... А потом что?..
– Прапорщик дожидается, пока Саша снова закурит.
– Из-за чего бойкот-то?

– Да... Потом, в батарее те, с кем был, рассказали всё, что я делал. И потребовали объясниться. А я не имею права говорить!.. Есть у нас портупей-юнкер, бывший помощник присяжного поверенного. Он во всеуслышание заявил, что я - преступник и психопат, удовлетворяющий свои садистские замашки, доставляя пусть даже и преступникам страшные мучения, вместо того, чтобы просто их застрелить. А потом предложил объявить мне бойкот, чтобы я написал рапорт об отчислении...

– А ты всё равно молчишь? Сколько, два дня уже?.. Ну, ничего, нам эту ночку пережить, а там и с твоим адвокатишкой разберёмся. Спать не хочешь?.. Ну, тогда пошли...

*

Разговор с доброжелательно-понимающим человеком после двух суток всеобщего молчания вкупе с "антишоковой" дозой водки расслабили Сашу, и он сам не заметил, как его сморило. Очнулся от негромких команд, лязга железа и свежего ветерка с улицы. Шинель с замеченного ранее странного устройства была скинута, и юнкер увидел незнакомое доселе ружьё с толстым стволом на станке-треноге, возле которого возился прапорщик с одним из солдат. Двое других устроились возле уже открытого окна, причём, у обоих Саша заметил на винтовках оптические прицелы. Но его ум больше занимало ружьё на станке, и он, встав со своего места, хотел подойти поближе, но был остановлен прапорщиком:

– А вот теперь, юнкер, не мешай, не до тебя. Скоро они через мост попрутся, их остановить надобно и не абы где, а в нужном месте... Сядь где нибудь. И товарища вон своего присмотри...
– Не оборачиваясь, Ермошин показал рукой на бесформенную груду, накрытую портьерой.

Заинтересовавшись, Саша откинул край тяжёлой ткани и несколько секунд озадаченно смотрел на наполовину тёмное, наполовину белое даже при таком скудном освещении лицо, пока не признал своего врага, того самого портупей-юнкера Гершевина, который и был инициатором травли. И тут же сообразил, что разница в цвете была обусловлена громадным синяком, расползающимся по левой половине лица. Увидев Сашу, тот визгливо промычал нечто нечленораздельное заткнутым портянкой ртом и попытался отодвинуться подальше, но связанные руки и ноги остановили этот процесс в самом начале.

– А как вы его?..

– Так он сам к нам и пришёл. С фонариком.
– Обернувшись, негромко ответил один из изготовившихся стрелков.
– Чтобы сигнал мятежникам подать. А нас увидел, спужался, да прочь кинулся. Тока вот не рассчитал маненько, мордой своей об дверной косяк и приложился.

Улыбка и тон, которым это было сказано, натолкнули Сашу на мысль, что всё произошло не совсем так, но уточнять он не стал.

– А про сигнал?.. Вдруг он совсем по другой причине тут?

– Да не... Он сам нам сказал. После того, как Котяра... Виноват, прапорщик Ермошин с ним в сказку поиграл.
– Говоривший теперь откровенно веселился, коротая время.