На первом этаже было два выхода: направо – второстепенный, и налево – главный.

Первый выводил сначала в «колодец» – маленький аккуратно и полностью уложенный каменной брусчаткой дворик. Пройдя по нему, можно было попасть в небольшой уютный ухоженный парк.

Вторым выходом пользовались в том случае, когда нужно было пройти на основную территорию больницы.

Они повернули направо. Когда Кондратий открывал дверь, к его слуху долетели обрывки протяжного церковного пения. Но он решил, что ему это пригрезилось на фоне яркой какофонии звуков и шумов второго и третьего этажей.

И вот, наконец, он в парке. Зеленые листья деревьев, пышные кусты и ровно причесанные лужайки радостно приветствовали его. Птицы своим разноголосым пением спешили сообщить, что в целом мире не найти им места прекрасней, чем этот парк. Солнце заглянуло ему прямо в глаза. Он невольно зажмурился, подставил лицо нежным лучам, глубоко вдохнул и выдохнул из себя подхваченную между этажами корпуса муторность и тревогу.

Корпус, в котором функционировало 15-ое отделение, был расположен на территории больницы очень удобно – в одном из ее дальних углов. И это обстоятельство уже само по себе предоставляло широкие возможности для создания и развития своеобразной автономии отделения.

Вначале корпус изолировали от основной части больницы живой изгородью, которая начиналась возле его стен и дальше расходилась от них в обе стороны: вправо и влево. Один ряд кустов был длиной около двадцати метров и примыкал к большому забору больницы. Второй же простирался на двадцать пять метров, после чего делал перпендикулярный поворот и тоже упирался в большой больничный забор.

К великому сожалению Леонида Яковлевича, живая изгородь легко преодолевалась незваными гостями, которые, как гласит народная мудрость, «хуже татарина». Сквозь кусты проникали все, кому не лень, просто так и с определенной целью: и больные других отделений, и медицинский персонал, и посетители, и случайные прохожие, и алкоголики, и бомжи. Поэтому вскоре вместо живой изгороди вырос красивый кирпичный забор, надежно застолбив за 15-ым отделением его суверенную территорию.

В это же время в большом больничном заборе прорубили отверстие и украсили его большими железными воротами с флигелем для вооруженных людей, обеспечив тем самым Леониду Яковлевичу отдельный круглосуточно охраняемый вход и въезд прямиком в 15-ое отделение.

Они минутку постояли, наслаждаясь свежим воздухом и летним теплом. Перед их глазами простиралась прямая широкая дорога, ведущая к воротам 15-го отделения.

От нее в разные стороны разбегались многочисленные чопорные и опрятные аллейки.

И по поводу этих аллей ему непроизвольно, именно в первый момент их созерцания, вдруг вспомнились две строчки из стиха Александра Сергеевича Пушкина, прозвучавшие в его голове с интонациями старательно декламирующего их школьника:

…Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей…

Ничего такого он, правда, пока не видел, но был уверен, что ему обязательно встретятся и следы, и их обладатели.

Кондратий двинулся по одной из аллей. Он последовал за своим проводником.

Углубившись в парк всего лишь на несколько метров, они оказались у небольшой лужайки, посреди которой он увидел молодого человека – красивого брюнета в темных брюках, летних туфлях и белой рубашке, поверх которой была одета кофта-безрукавка, вытканная разноцветными ромбами. Тот стоял на одном месте, монотонно раскачиваясь при этом. И можно было предположить, что он двигается в такт музыки, мелодия которой слышна лишь ему.

Заметив Кондратия, брюнет сразу оживился и направился к ним. Шел он несколько неуклюже, как бы вприпрыжку. Идти ровно и уверенно ему мешало все то же монотонное раскачивание всем телом, которое он мог остановить только в горизонтальном положении. Поэтому, как только он вставал с постели, оно сопровождало его всегда и везде.

– Что, Кондратий? – брюнет остановился в двух шагах от них. – К тебе родственники приехали? – оскалился он в ехидной улыбке. Было явно, что парень заметил сходство между ними и теперь хотел поддразнить Кондратия, чтобы немного поиздеваться над ним.

Видимо, привычный к таким выпадам брюнета, Кондратий, недолго думая, остановился и, копируя его пошатывания, цинично ответил, слегка кривляясь:

– Нет, Демо'н. Это Леня меня клонировал. На случай, если удавлюсь. Тогда его лечить будут.

Брюнет не ожидал такого ответа, недоуменно уставился на них, и даже его покачивания на пару секунд прекратились. Пока он подбирал слова для достойной реплики, они отошли довольно далеко, и кричать что-то им вслед было уже бессмысленно.

Кроме прозвища Демо'н, его еще называли «Мажор IV-го разряда». Такое определение возникло из-за того, что брюнет являлся породистым потомственным представителем местной элиты в ее четвертом поколении. Таких семей или кланов, как его, в стране остались единицы.