Ничего себе - Кремль! Впрочем, чему удивляться, если двор Шереметева находится рядом с Успенским собором, значит, в Кремле. Странно только, что башня без привычного зеленого шатра. Может, еще не построили? И почему стены белые?

Вдоволь насмотревшись, Пьер спрыгнул на пол, едва не поранившись о торчащий из стены рожок для свечи, и вернулся к изучению комнаты. Его "кровать" оказалась широкой лавкой, на которую были положены матрас и постель. Под ней - детский горшок. Подойдя к сундуку, Пьер подергал крышку - не заперто - и с огромным трудом приподнял ее. Одежда, ткани, собольи шкурки…

Нет, это не пригодится. А что в шкафчике? Ух, какая дверца тяжелая, вот как ее ребенку открыть? Угораздило ж этого Жюно запихнуть его в детское тело! Мог бы сделать, к примеру, молодым турецким султаном с гаремом на пару сотен девиц. Вот это было б весело. А то беспомощный младенец. Ну ничего, еще увидите, он и в таком виде не пропадет… Так, что тут у нас? Банка какая-то, надо будет проверить, когда мадам уберут.

Словно в ответ на его мысли, тихо скрипнула низенькая дверь, и в комнату вошла мамка. Увидев открытые сундуки, она запричитала:

–  Да что ж ты творишь, а?! Почто тебя Федор Иваныч впустил, чтоб ты по ларям без спросу шарил?

"Пора", - решил Пьер и заголосил что было сил.

Женщина от неожиданности оторопела. Дверь распахнулась, и в комнату вбежал веснушчатый рыжеволосый парень лет двадцати в перепоясанном кушаком длинном зеленом кафтане, похожем на те, что Пьер видел на фигурах стрельцов в музее Гревен. На боку висела длинная сабля.

–  Что с дитем?
– обеспокоенно крикнул он.

Мамка всплеснула руками.

–  Да что ему сделается, окаянному? Вон, гляди, все сундуки отомкнул.

Но "стрелец", не слушая ее, рванул к малышу, присел перед ним на корточки и принялся ощупывать. Веснушки на его лице побледнели от волнения.

–  Все ладно? Где-нить болит?

Пьер отрицательно покачал головой и ткнул пальцем в мамку:

–  Не хосю!

И, чтобы усилить впечатление, гневно топнул ножкой:

–  Уди!

–  Ого, и впрямь ровно царь, - удивился парень.

В открытой двери стали появляться привлеченные шумом челядинцы. Глядя на растерявшуюся мамку, кто-то сказал:

–  Ступай-ка ты, не гневи дитятю.

–  Да что ты, Кузьма, обалдел?
– возмутилась она.
– Меня ж Федор Иваныч посечет!

Вдруг все разом расступились, и появился сам Шереметев в желтом суконном кафтане, из-под которого виднелись красные сафьяновые сапоги. Без шуб он оказался не таким уж и толстым.

"Приделать Черчиллю бороду - и прямо одно лицо будет, - мысленно фыркнул Пьер.
– Сейчас я вам выдам представльеньице, мсье Шереметев".

Между тем тот, нахмурившись, кинул взгляд на Пьера и грозно сказал мамке:

–  Я, Агафья, почто тебя сюда поставил? Дабы ты крик на весь двор разводила?

Та сжалась, словно уменьшившись в размерах, и принялась оправдываться:

–  Помилуй, батюшка Федор Иваныч, да нешто я…

–  Хватит причитать! Сказывай, что тут у вас учинилось!

–  Мальцу она не глянулась, - ответил за нее "стрелец".
– Требует, чтоб ушла.

–  Требует?!
– глаза боярина полезли на лоб.
– Это как же?

Пьер решил, что настала его очередь вступить в разговор. Он подбежал вплотную к Агафье и, упершись обеими руками в ее бедро, стал выталкивать.

–  Уди! Уди!

–  Ну, ты погляди, а, - всплеснула она руками, а толпа у двери умиленно заахала.

–  А ну, цыц там!
– прикрикнул Шереметев и снова накинулся на мамку.
– С чего это он серчает?

–  Ведать не ведаю, батюшка. Я ставень-то сняла с оконца да отошла по надобности. Вертаюсь - а он тут в ларях твоих шмыгает, вот я и спросила.

–  Уди-и!
– завопил вдруг Пьер, гневным жестом указав на дверь.
– Уди!

–  Вот что, братец, - наклонился к нему Федор Иванович, - утихомирься-ка. Агафья - баба душевная, и тебе за няньку будет. Так что свои коленца выкидывать прекращай, а то ведь я и высечь могу!

–  Эй-эй, боярин, полегше, - нахмурился "стрелец".

–  А ты, Васька, замолчь, - огрызнулся Шереметев.
– Коли князь Пожарский силком мне тебя приставил, так не в свое дело не сувайся.

"Что ж, придется дать спектакль, иначе от нее не избавиться", - мысленно улыбнулся Пьер и, придав лицу самое злобное выражение, на какое только был способен, топнул ногой.

–  Не хотю! Уди! Уди-и!
– крикнул он и заверещал на одной ноте противным, писклявым голосом.

Лицо Федора Ивановича налилось кровью, с минуту он молча смотрел на Пьера, а потом заорал: