На бесконечно долгой памяти Ишки был только один человек, вышедший за грань возможного и невозможного — Ворон.

— Ворон-ворон-ворон! — закричала она в седое небо. — Проснись-проснись-проснись!

С ним будет весело! Он же как ураган — непредсказуем. Может объявить ей очередную войну, а может измучить страстью или разозлить равнодушием. В последнем случае уже она объявит ему войну, и снова жить станет интересно.

Жаль, что эти земли уже не спасти от холода. Все смертные погибнут, если не успеют перебраться в другие края. Придется ей и Ворону тоже уходить. На какое-то время они скрасят друг другу одиночество, но потом без людишек станет скучно. С кем играть бедной Ишке, если не с ними?

Она наконец выбралась из воды, села на камни и закрыла глаза, уходя не в сон, а к себе настоящей.

Ишка уступила место Шаазар.

Блуждая по рекам времени, по рекам сущего, Шаазар старалась пробиться к сознанию Ворона, затронуть хотя бы его уголок. Она звала вечного врага и любовника, но не могла дозваться, он словно воздвиг вокруг себя стену из пустоты, соткал ее из бесконечного ничто.

Значит, ничего не изменилось. По-прежнему оставалась только одна возможность: разбудить его кровью смерти, враждебной бессмертным. Хотя она не знала, желает ли Ворон пробудиться и, тем более, быть разбуженным.

Шаазар закрыла взор — и вернулась Ишка. Неугомонная девчонка принялась бегать вдоль моря и кричать:

— Ворон-ворон, в небе лети, меня забери!

Остановившись, закусила губу, сплюнула себе под ноги и пробормотала:

— Вот еще что нужно сделать…

Она раскинула руки, заверещала на птичьем языке. Спустя краткое время в небе появились черные точки. Приблизились. И вот уже над ней кружили десяток воронов, невзирая на дождь.

— Летите-летите, — приговаривала она. — К Виэльди летите, его умом и сердцем завладейте!

Вороны замахали крыльями, будто в знак согласия, и стаей понеслись на юг.

Вороны — птицы-одиночки, они не летают стаей. Если им того не велит кто-то из Древних.

Мужчины перегоняли овец, коз и быков в южную Талмериду, где трава еще была сочной, а солнце ласковым. Туда же ехали женщины и маленькие дети, перевозя шатры, в которых будут жить до лета.

Туда следовал и Виэльди с телом друга.

Вдали уже показались и стада, и некоторые из воздвигнутых жилищ. Оставалось надеяться, что родичи Имидио уже здесь, а не в пути. Надеяться — и бояться этого. Потому что придется видеть горе на лице его отца, слышать плач его матери. Имидио был единственным их сыном, все остальные дети — дочери.

Он подъехал к ближайшему шатру. Две талмеридки, при помощи рабов обустраивающие его окрестности, оставили свои занятия и вышли навстречу. Бусины в их волосах говорили, что они из клана Марреха. Жаль, что не Каммейра, но, возможно, они все-таки знали, здесь родичи Имидио или нет.

Только он хотел представиться и спросить об этом, как в лицо ударил ветер. Точнее, так показалось сначала. Потом перед глазами мелькнуло что-то черное, и стало ясно: движение воздуха вызвали птицы. Они кружились вокруг Виэльди и над его головой. Черные птицы… Вороны? Нет. Вороны. Слетелись на тело друга? Им его не получить!

Одна из женщин — та, что постарше, — прижала к щекам ладони и воскликнула:

— Да тебе благоволит Спящий ворон, рин-каудихо! Это его посланники!

Ага. Так же он благоволит и незахороненным мертвецам. На тело Имидио они слетелись, не иначе. Но неясно, почему кружат не над ним, а над Виэльди. Неясно и то, как женщины поняли, что видят перед собой рин-каудихо. Или…

Ну да, он же перед отъездом сам вплел нужные бусины. Хоть один вопрос прояснился.

— Уважаемые, может, вы знаете, здесь ли уже Рильди из клана Каммейра, сын Эндро, внук Синхио, отец Имидио Каммейры?

— Здесь, но далеко отсюда. Ваш род ныне встал восточнее.

— Благодарю, достойные, — Виэльди кивнул и пришпорил коня.

Следом тронулись и два воина, а возничий подстегнул лошадь, везущую небольшую узкую телегу, в которой, закутанный в белое полотно, лежал Имидио.

Вороны сопровождали их на протяжении всего пути.

— Может, их перестрелять, а? — спросил извозчик.

— Не, — ответил один из воинов. — Стрелять в воронов — дурной знак.

В горах, подпирающих небо, сидел, скрестив ноги Ворон. Он спал. Снег лежал на его смоляных волосах, что были чернее самой тьмы, а сейчас казались поседевшими. Ледяная корка покрывала смуглое лицо. Она облепила ресницы и сковала тело.

Ворон ничего этого не чувствовал. Ему снился сон, в котором он видел себя согбенным старцем у жаркого очага, в окружении детей, внуков и правнуков.

Он хотел его видеть: и сегодня, и завтра, и всегда.

У Ворона было трое детей: вспыльчивый Иандро, рассудительный Венли и озорная Аутка — младшенькая, любимица. Она оставалась озорной даже когда у нее самой появились дети, а потом внуки.

Все они рано или поздно умирали, но продолжались в своих сыновьях и дочерях.

Дети Ворона — а он и правнуков, и праправнуков считал своими детьми, — жили отдельным родом, хотя время от времени приводили жен из чужого или сами отдавали своих женщин соседям.