За два часа батальон почти весь втянулся в прорыв, оставив по фронту старой линии обороны лишь небольшое прикрытие — только чтобы фрицы слышали на нашей стороне шевеление. Две роты фланговыми ударами расширили его, а одна вышла на дорогу, по которой непрерывными колоннами шли на север грузовые автомобили, бронетехника и пехотные колонны, подготовила позиции и установки для стрельбы, и за две минуты смахнула километр дороги вместе с находившимися на них немцами. Единственная оставшаяся самоходка и шесть СПГ прогвоздили борта танковой роты, еще три СПГ и десять гранатометов разнесли в возникшем заторе около двадцати грузовиков, а крупнокалиберные и обычные пулеметы, наши и трофейные минометы размесили немецкую пехоту. Да, давненько мы уже не устраивали таких огневых засад. Две пехотные роты, танковая рота, батарея противотанковых пушек — за пять минут вся эта мощь была превращена в кровавую труху. Правда, мы не стали выбираться на дорогу, чтобы добить раненных и уцелевших — выжили — и хрен с ними — будет кому рассказать, как связываться с русскими. Но и устроенного разгрома было более чем достаточно. Поэтому рота стала откатываться под давлением уже спешивших на помощь немецких подразделений, что находились на шоссе уже за или еще до места засады. Естественно, немцев мы сдерживали короткими арьергардными боями, но те особо и не стремились нас преследовать — так, отогнали на полтора километра от дороги, но дальше не пошли — ведь у них приказ двигаться на север, тем более что наши еще опасались вступать в решительное столкновение — дали немцам по мордасам, показали клыки — и отступили. А больше пока и не нужно — не наседают — и ладно. Да и поиздержались мы изрядно — за эти четыре часа батальон израсходовал три четверти боеприпасов, что им закинули вместе с пополнениями ночными транспортниками, поэтому еще два часа ему потребовалось на то, чтобы как-то распределить трофеи между боевыми группами. Но уж после этого батальон снова вышел на большую дорогу, устроив к вечеру еще одну засаду — немцы почему-то так и не удосужились проверить, что там вообще происходит — все гнали и гнали войска на север. Из них-то еще раз, чуть южнее, и выдрали пару пехотных рот. Ходят тут всякие… Так что неудачная дымовая завеса дорого обошлась немцам.

И этот опыт с дымами не был забыт, более того, он был применен тем же днем комбатом соседнего участка, правда, немного в ином ключе — когда немцы так же под прикрытием дымовой завесы пошли на его позиции, он приказал подсветить с тыла дымовуху осветительными выстрелами. Конечно, это не сравнить с подсветкой солнцем, но все-равно посветлевший фон позволил открыть огонь из оружия с оптикой с дистанций более двухсот метров, с последующей атакой с таким же результатом.

Так что группа из двух относительно целых и разрозненных частей еще пяти легкопехотных батальонов, что находились в окружении между Городней и Воздвиженским, к вечеру двадцать восьмого фактически ликвидировала три из пяти километров восточного фаса немецкой обороны, что прикрывала дорогу на север. Вот только кроме блокирования этой шоссейной дороги это ничего им не дало — дальше на восток были тоже открытые пространства, и немцы не попытались вернуть утерянные территории только потому, что в пяти километрах к востоку шла еще одна дорога, и общий путь увеличивался на пять километров максимум — так, выставили пехотные заслоны против засад — и все. Не ожидали они, что у нас тут есть большие силы, поэтому и не стали тратить время. И правильно делали. Так что какого-либо улучшения в конфигурации фронта наши окруженцы не получили. Ну — не они выбирали, где немцы начнут их атаковать, так что как вышло — так и вышло — грех жаловаться — все-таки смахнули с театра военных действий более тысячи фрицев — тоже неплохо. Наши-то, наоборот, собирались провести ночную атаку в сторону запада, пока немцы не установили там минные поля и колючку, и их атака с востока лишь раздраконила нашу легкую пехоту — на СПГ оставалось по два-три выстрела, да и со стрелковкой было не лучше. Да, добавили фашистам трупов, но исход все-равно был безрадостным. Оттого-то и зашкаливала борзота наших окруженных батальонов, что они считали себя уже мертвыми, и своими действиями они просто сами справляли по себе тризну. Самураи с их готовностью к смерти? Да не смешите! Многие русские песни готовят к этому с раннего возраста, причем не какую-то отдельную касту, а весь народ. С такими соседями по другому никак. Так что нам своими психологическими методиками оставалось лишь развить это чувство "ты уже умер, поэтому бояться нечего".

Естественно, батальоны не спешили хоронить себя бездействием. К полудню двадцать восьмого августа они уже сорганизовались в полковую группу с выбранным из трех оставшихся комбатов командиром и набранным из офицеров полковым штабом. До вечера шли локальные перестрелки, чтобы держать фрицев в тонусе, а основные силы были направлены на подготовку ночной атаки. Для нее был выбран участок заболоченной местности. Его главным преимуществом, как это ни парадоксально, была его открытость — это давало надежду на то, что немцы не будут ждать тут атаки. Еще некоторым преимуществом было то, что на стоявших на той стороне холмах и возвышенностях были высокие деревья, которые, выделяясь на фоне ночного неба, дадут хорошие ориентиры в ночной темноте — едва ли не самое главное условие для успешных действий. К девяти вечера на участке атаки были собраны семь штурмовых групп с наиболее подготовленными бойцами, пять ПНВ, которые выдавались каждому легкопехотному батальону по одной штуке — чисто на всякий случай, и группы пошли вперед под звуковым прикрытием редкой стрельбы и "шарманок" — механических устройств, которые издавали звуки рытья окопов — тоже еще одной придумки студентов, которые обучались на конструкторов и технологов — сделали их под тысячу штук, тоже чисто на всякий случай, и вот — пригодилось. Ну и менее чем в километре справа и слева порыкивали двигателями три самоходки — и не напротив атакуемого участка, чтобы не насторожить немцев, и вместе с тем не далеко, чтобы звук был еще достаточно сильным и хоть как-то заглушал продвижение наших штурмовых групп.

Те же, замирая в траве и небольших неровностях после каждой выпущенной осветительной ракеты, за два часа преодолели осторожным ползком более трехсот метров, по-тихому вырезали немецкие пикеты, обнаруженные через ПНВ, и стали вливаться в траншеи. Глухие удары ножей вскоре стали сменяться выстрелами и взрывами гранат. Бой постепенно разгорался. Точнее — избиение. Гранаты в блиндажи, пулеметные очереди вдоль окопов, саперной лопаткой по горлу — и вот опорный пункт в наших руках. А следом уже шла основная часть пехоты — почти два батальона — полковая группа готовила себе более тепленькое местечко в лесном массиве, а то она очень неуютно себя чувствовала на довольно безлесной местности, где ее скрывали только небольшие лощинки, заросшие кустарником, да редкие перелески.

И наше продвижение разворачивалось как отпущенная пружина. В двух километрах к северу от взятого опорного пункта находились Дроздовицы — большая деревня, где находился немецкий гарнизон. Но он был занят отражением "атаки" с фронта, которую демонстрировали части отвлечения, поэтому удар с тыла, прошедший буквально через полчаса после взятия опорного пункта, оказался фатальным. Дальше было проще. В деревне находился какой-никакой транспорт, поэтому наши, частично переодевшись в немецкую форму, организовали пять подвижных групп из трех-пяти транспортных единиц, и пошли гулять по немецким тылам — вырезать гарнизоны населенных пунктов и организовывать прикрытие немногочисленных дорог, ведущих в лесной массив. К утру лесной массив площадью сорок на десять километров был наш. Точнее, нашими были немногочисленные дороги, но по другим путям немцы большими силами и не сунутся, а малые не страшны. Заодно оказалась перерезанной и железная дорога Репки-Гомель. Ну и уже в качестве заключительного аккорда этой бурной ночи наши зашли в Добрянку, в пяти километрах к северу от Дроздовиц, уничтожили небольшой гарнизон и начали процесс вывоза немецких складов — прежде всего оружия, боеприпасов, топлива и продовольствия. Транспортных средств уже хватало, поэтому подвижная группа на пяти Ганомагах и двадцати грузовиках метнулась на двадцать километров на северо-восток, с ходу овладела опорником и установила связь с такими же окруженцами, но уже между Воздвиженским и Тереховкой. Правда, тем было проще, так как на их территории изначально было больше леса, и они в принципе никуда не спешили. Но и возникшей оказии были рады. Уже совместной операцией к семи утра немцы были окружены в самом Воздвиженском, до того разделявшим два котла, а к двенадцати двадцать девятого были добиты последние очаги сопротивления — оба котла слились в один, что высвободило почти тысячу человек, ранее удерживавших внешние стенки коридора в районе Воздвиженского. И только сейчас немцы стали задаваться вопросом "А что это там происходит?". Занятые продвижением на север, они как-то упустили, что наши легкопехотные батальоны хотя и окружены, но зубасты — по рассказам пленных, немцы считали эти батальоны малообученым ополчением, и, раз уж мы сами ставили их в иерархии на последнее место, не придавали им особого значения.

А эти "ополченцы" словно вспомнили сорок первый год. Прицепив к Ганомагам, а то и грузовикам, захваченные пушки и гаубицы, они разошлись в разные стороны и стали проводить короткие обстрелы окружающих дорог. И сматываться. Целью их жизни стало расстрелять по немцам весь захваченный боезапас прежде, чем расстреляют их. Хотя последнее было непросто — два года подвижных боев приучили нас подлавливать немцев во время их движения чуть ли не на уровне рефлексов. Немецкие группы, высылаемые вслед нашим кочующим орудиям, попадали в подготовленные засады — немцы явно запаниковали, раз отправляли на преследование даже гарнизонные взводы, да к тому же даже не на грузовиках, а на подводах — пара таких "боевых частей" задрала руки после первых же выстрелов из окружающего леса. А оставшиеся практически без присмотра деревни становились легкой добычей наших подвижных отрядов. Но и это не все. Еще утром двадцать девятого была восстановлена радиосвязь с большой землей, поэтому оттуда пошли транспортные самолеты с войсками, которые стали уплотнять оборону на освобожденной территории — прежде всего дороги, а по другому немецким танкам никак и не пройти. Отсутствие немецкой авиации развязало нам руки, и к часу дня в немецкий тыл самолетами было переброшено уже три пехотных батальона, разве что без бронетехники. К трем часам дня эти батальоны на трофейных колесах вышли в тылы немецкой обороны под Гомелем, быстро и грубо ее взломали, и немецкий фронт южнее Гомеля рухнул — все резервы, что были здесь, немцы направили на восток и потом на север, чтобы удержать коридор к мглинской группировке. Восстановить положение им было нечем.

И мы продолжали курочить их тылы. За два часа железнодорожники восстановили разрушенный участок пути, и мы пустили следовавшие с севера к Гомелю эшелоны прямиком на юг — к пяти часам дня мы контролировали уже шестьдесят километров железной дороги. За два часа первый эшелон с пехотным батальоном добрался до злополучных Репок, высыпал на платформы и сходу завязал бой за станцию и сам город. А с севера подходили и подходили эшелоны. Еще два пехотных и один танковый батальон мы выгружали в Репках, когда там еще шли бои. И лишь высвободив пути и перроны от бронетехники, мы смогли подогнать туда еще два танковых батальона и следом — два мотопехотных, иначе просто не сгрузить технику. К этому моменту мы расширили свою территорию вокруг Репок на пять километров, а передовые танковые роты с мотопехотой выкинули свои щупальца уже на двадцать километров, и их остановила только ночь и отрыв от основных сил — не хотелось вляпаться в очередное окружение. Но, похоже, у немцев тут просто не осталось сил — большинство резервов ушло на север, высвобождать свои окруженные между Брянском и Гомелем части.

Ранним утром тридцатого танковые и мотопехотные роты вошли на окраины Чернигова, взяли станцию, и в восемь утра на ней уже разгружались два пехотных батальона, и на подходе был еще танковый батальон — от Репок до Чернигова было сорок километров, от Гомеля — сто двадцать, поэтому мы гнали войска по железной дороге — мы рисковали, но неизвестно, сколько еще продлится такая пруха, и надо было использовать отсутствие крупных немецких частей по полной. Поэтому вал наших частей скатывался и скатывался на юг. В десять утра на аэродроме около Чернигова уже обживалась штурмовая дивизия из сотни самолетов. В одиннадцать на юго-восток, вдоль железной дороги, ушли очередные эшелоны с пехотой и танками — они шли за передовыми отрядами, которые проникали все глубже в немецкий тыл своим ходом. Шли они и на юг, вдоль шоссе, практически не встречая сопротивления — несмотря на то, что мы шли на своей технике, она не вызывала первоначально у немецких гарнизонов ничего, кроме изумления — "куда это так массово движутся немецкие танки?". И лишь когда раздавались автоматные очереди и еще более грозный русский мат, немцы начинали понимать, что это никакие не панцерваффе, но было уже поздно — так глубоко в тылу русских никто не ждал. А русские плотно паковали мелкие гарнизоны в эшелоны и отправляли на север, откуда постоянно шли все новые и новые составы — за ночь и первую половину тридцатого августа наши железнодорожники совершили маленький подвиг, пропихнув на юг более девяноста составов.