Те же минометы — при скорострельности десять выстрелов в минуту (с учетом пристрелки, переноса огня) один миномет за минуту перекроет сто пятьдесят метров фронта — атакующая рота заляжет только так, а это — и потери личного состава, и времени, которое ротный может использовать для дополнительной оценки обстановки. Перенесли огонь на соседний участок — положили другую роту. А бежать им минут десять минимум, а, как правило, и больше — наши и немецкие позиции находились на расстояниях до километра. То есть по два-три раза смогут накрыть, пока немцы не забегут в мертвую зону восьмидесятых минометов. И ротному надо правильно определить несколько вещей: само наличие атаки — немцы могли просто брать на испуг, ее направление — куда именно направляются основные группы немецкой пехоты, выдать указания минометчикам и затем отслеживать результаты стрельбы и общую обстановку. И, как довольно мощное против бегущей пехоты оружие, восьмидесятки были инструментом именно ротного.

А для шестидесяток, чтобы не перегружать ротного управлением боя, просто выделялись участки постоянного дежурства по двести пятьдесят метров, и они садили по всякому движению — по своему усмотрению — что увидели — по тому и стреляют. Эти минометы были менее ресурсоемкими, поэтому их можно было пустить в "свободное плавание", и ротный переключал их огонь только в случаях особо массового скопления немцев на каких-то участках.

Ну а там уж, если атака оказывалась все-таки настоящей атакой, а не разведкой, ротный подключал группы усиления — те же мобильные группы, а еще штурмовую авиацию. На периметр мы выделили двести штурмовиков — чуть более чем километр на машину. Немцы ведь не могут пойти на всем участке фронта одновременно и внезапно — большие скопления мы могли отследить с высотников, и тогда уж на данный участок перекидывались дополнительные силы, в том числе и штурмовики. А так — один штурмовик может положить на землю роту, с потерями у немцев в десять процентов от одного захода — для отражения атак штурмовики вооружались РС-60, которые в основном использовались по бронетехнике, а по пехоте их основным оружием были пушки 23 мм и пулеметы. И при среднем времени подлета пятнадцать минут — как раз фрицы пройдут половину поля и попадут под раздачу наших соколов. Но ротный должен был правильно выбрать момент вызова штурмовой авиации. Ведь взывать ее сразу, как только появятся фрицы, нельзя — это будет перерасход топлива и моторесурса. Поэтому ротному надо крепко думать — это настоящая атака или же просто проба данного участка, от которой можно отбиться своими силами? Отличная для общевойскового боя школа, да еще в тепличных условиях. Естественно, мы дули на воду и подстраховывали ротных дежурными звеньями штурмовиков — в воздухе постоянно находилось пять звеньев, которые дежурили над своими участками по пятьдесят километров — вдруг немцы пойдут на рывок — тогда звенья, дежурящие на аэродромах, просто не успеют. А время прохода дежурным звеном своего участка — десять минут. То есть в воздухе всегда была помощь со средним временем подхода в пять минут, могли прилететь и с соседнего участка, чтобы помочь нашим в начале крупного немецкого наступления — придержать его, пока с аэродромов поднимутся звенья, а то и эскадрильи. То есть главное, на что мы затачивали все эти силы — это положить атакующих немцев, придержать их, чтобы сообразить — что происходит, и при необходимости подтянуть дополнительные наземные и воздушные силы.

Но прорывы случались постоянно. Немцы славились своим умением быстро перебрасывать части с одного участка фронта на другой, поэтому первые дни они постоянно атаковали наши позиции. К тому же немцы стали массово применять задымление — как штатными средствами, так и многочисленными кострами. Пленные рассказывали, что в последнее время к ним стало поступать много дымовых шашек разных калибров, вплоть до того, что каждому пехотинцу выдавалось по две ручных шашки. Нашей ударной и разведывательной авиации стало труднее работать, а немцы, наоборот, приободрились. И наши пехотные роты, что сдерживали атаки, это прочувствовали — при появлении штурмовиков над полем боя оно быстро заволакивалось многочисленными дымами от ручных шашек, да и огонь артиллерии по нашим позициям стал плотнее — немецкие батареи так же стали прятаться за дымом. Правда, дымы мешали и самим артиллеристам — их корректировщики уже не могли наблюдать цели с дальних дистанций, а на близких они были очень уязвимы — со своими приборами наблюдения, рациями или катушками с проводами — пехотные снайпера, что были в каждом отделении на передовой, специально высматривали группы из двух-трех человек с таким барахлом, и если и не уничтожали их полностью, то прижимали к земле так, что тем было не до корректировки артогня. Да и наши ротные скоро стали оборачивать повышенное задымление себе на пользу — немецкие самоходки уже не всегда могли разглядеть нашу технику на поле боя, поэтому наши танки, САУ и даже БМП могли вылезать из укрытий на большее время и сделать больше выстрелов по немецкой пехоте и бронетехнике, прежде чем те определят, откуда по ним ведется пушечный огонь. Да и гранатометчики действовали более решительно — когда везде стоит дымовуха, с одной позиции можно сделать и пару выстрелов, ну, или уж с рядом расположенных — пока засекут, пока начнут поливать позицию пулями и снарядами — а танк уже горит. Да что там говорить — на третий день ротные уже сами устраивали краткие контратаки, когда БМП выезжали из укрытий и при поддержке пехоты быстренько слизывали пару сотен метров немецкой цепи, залегшей под огнем из наших окопов и с воздуха — немецкие танки и артиллерия-то нифига не видят, что там происходит на поле боя. Тут главное было скоординировать действия со штурмовиками, чтобы те перенесли свои удары подальше от наших окопов.

Так что, уменьшив ущерб от штурмовиков, немцы вдруг столкнулись с контратаками и неподавленным плотным огнем на дистанциях триста и менее метров от наших позиций. Ну еще бы — поголовное вооружение автоматическим оружием — пулеметы, снайперские винтовки, автоматы, да еще с многочисленным осколочным вооружением — АГС, подствольниками, РПГ — давало большую плотность поражающих элементов — пуль и осколков — на этих дистанциях. Хотя ручные гранаты тоже приходилось применять. Немцы иногда все-таки добегали до наших окопов, и тогда, после обмена залпами ручных гранат, в окопах разгорались жаркие поединки, представлявшие собой рукопашные схватки, где выстрелы из огнестрельного оружия были всего-лишь еще одним приемом рукопашного боя. Но тут уже немцев ждал совсем облом — нашему бойцу надо было дострелять оставшийся рожок автомата, затем расстрелять пятнадцать патронов из своего пистолета, который становился штатным оружием даже у рядовых, и уж тогда очередной фриц мог добраться до нашего бойца, но и тут немца мог поджидать облом. Если он с автоматом — еще куда ни шло — мог очередью попасть в незащищенные части тела, но с винтовкой — труба — патрона в патроннике у фрица к тому моменту уже наверняка не было — выстрелил до этого, а перезарядить ему никто не даст, колоть штыком в бронежилет бесполезно, а в любое другое место — даже если удачно попадет в ногу или руку, все-равно получит в ответ, бить прикладом… в броник — нет смысла, на голове у нашего бойца — каска, которая своей многослойной конструкцией отлично демпфировала всякие удары. Оставался нож, которым еще надо было попасть в горло. Так и у нашего был нож, а броник у фрица если и был, то защищал гораздо меньшую поверхность — немцы все еще применяли однослойные стальные пластины, с которыми много не защитишь, если не хочешь таскать на себе пуд железа, да и на близких дистанциях они пробивались даже из пистолетов. Наших, 7,62х25. В общем, даже добравшись до наших окопов, немцы не всегда могли пройти дальше.

Да и добраться удавалось далеко не всегда. Ротам было приказано только придерживать немцев, но не стоять насмерть и в случае прорыва — выходить из-под удара в стороны. Но при такой плотности огня, что мы смогли обеспечить автоматическим и осколочным оружием, даже если немцы и прорывали где-то линии наших окопов, они попадали в огневые мешки, созданные отсечными позициями — когда два окопа шли под углом к основному сзади него на расстоянии сто-двести метров, и, войдя в створ между ними, враг попадал под сосредоточенный перекрестный огонь подтянувшихся резервов. Тут главное было не дать ему прорваться вдоль одного из таких окопов вглубь, но на то и создавались такие многочисленные фланкирующие позиции, с которых было удобно расстреливать атакующих в бок. Хватило бы бойцов.

Бойцов хватало. В отражении первого натиска участвовало не более трети личного состава, остальные сидели в отсечных окопах и ждали своей очереди. К тому же, обнаружив серьезность атаки, ротный вызывал мобильные подкрепления на БТР и вездеходах, так что через двадцать-двадцать пять минут после получения сигнала на опорный пункт начинали прибывать первые взводы — как раз время на то, чтобы немцам приблизиться к нашим окопам на сто-сто пятьдесят метров. А когда они все-таки чуть ли не по трупам добирались до первой линии окопов, их встречал сосредоточенный огонь не только оборонявшейся роты, но и подошедшей мобильной роты, что дежурила на этот раз. Потом, где-то через полчаса, начинали подтягиваться остальные взводы и роты мобильного батальона, и тут уж у ротного и комбата возникала мысль "А не сходить ли нам до немца?". Запрашивалась авиаподдержка, формировались колонны, минометами задымляли немецкие позиции, чтобы затруднить работу корректировщиков — и рывком, на БМП в первой линии и на вездеходах во второй, под прикрытием САУ и штурмовиков пересекали нейтралку, вламывались уже в немецкие окопы, и начиналась бойня. ПТО немцев к тому моменту обычно была уже подавлена штурмовиками, но они все-равно устраивали в рассеивающемся задымлении настоящую охоту за немецкими САУ, а наша пехота шарилась по окопам в поисках немецких солдат. АГС и крупнокалиберные пулеметы, установленные для такого случая по бортам БМП и вездеходов, позволяли придавить ответный огонь немцев, а то и загасить возникавшие очаги сопротивления — вездеход или БМП с откинутыми люками крыши десантного отделения медленно продвигались вдоль окопов, а один или два бойца всаживали за повороты, поверх брустверов, вдоль ходов сообщений короткие очереди из двух-трех осколочных гранат или трех-пяти патронов калибра 12,7. Даже получив рядом несколько таких "гвоздей", любой здравомыслящий немец старался стать как можно меньше, так что у остальных бойцов отделения, двигавшихся рядом с боевой машиной, была возможность подобраться к фрицам, закидать гранатами тех, кто не успевал поднять приклады над брустверами, а оставшихся в живых собрать во взводные колонны и отконвоировать через нейтралку вглубь нашей территории.

В первые дни таких контратак было немного — и немец силен, и его ПТО еще недостаточно была подавлена, и мы еще не нашли, как можно было бы воспользоваться немецкими тактическими находками, так что удачными были только отдельные контратаки, когда БМП проходили по закрытым местам, умудрившись не подставиться под немецкие орудия и САУ, и тогда уж пройти огнем пулеметов и АГС вдоль немецких окопов, пока остальные подразделения шустро чешут через нейтралку, пользуясь тем, что немцы отвлечены на уничтожение прорвавшейся группы из пяти-семи машин. Вот первых подбивали половину, если не больше, зато вторые проскакивали поле почти без потерь — если только какая-то недобитая штурмовиками САУ вынырнет из-за деревьев, или если немцы успеют выставить минные заграждения — в первые дни они мин практически не ставили, рассчитывали все время идти в наступление, да и не подвезли еще достаточного количества. Но потом контратака с захватом исходных немецких позиций стала обыденным явлением — этим заканчивалась чуть ли не каждая вторая немецкая атака.

Так что немцы, потыркавшись почти по всему периметру, постепенно начинали переходить к обороне. Сначала они прекратили попытки форсировать Судость на юго-восток в направлении Брянска. Затем, через пару дней плюнули на северо-восточное направление, где они пытались форсировать Десну и, снова пробив коридор между Дятьково и Людиново, соединиться с восточной группировкой. Затем немцы оставили в покое северо-западный фас — Клетский лес — ну не место там их танкам. Самый большой нажим был в сторону Рославля, но там у нас было самое короткое плечо подвоза боеприпасов и подкреплений, а у немцев — наоборот, самое длинное, а их авиация вообще дотуда если и доставала, то время действия было очень ограниченным. У нас, соответственно, наоборот. Поэтому пятнадцатого августа наступление встало и там. Самого большого успеха фрицы достигли на южном участке к западу от Мглина. Местность там была сравнительно открытая, до южного коридора было недалеко, поэтому вскоре немцы стали заворачивать всю артиллерию налево, так как поняли, что пройти под постоянными ударами с неба почти сто километров до рославльской группировки она просто не сможет — если танки и САУ еще как-то могли протиснуться по второстепенным дорогам, под прикрытием дымовых завес, да быстро уйти под деревья, да прошмыгнуть в промежутки между летной погодой, то гаубицам на автомобильной тяге этот фокус был не по зубам. А до Мглина — и ближе, и маскировку можно сделать плотнее, поэтому-то в направлении на запад от Мглина немцы получили неплохую артиллерийскую поддержку крупными калибрами. Тем более что зажигаемые фрицами повсюду дымовые шашки, а то и обычные дымные костры неплохо маскировали пороховые выстрелы, так что отследить позиции артиллерии через ИК-технику стало гораздо сложнее — приходилось пролетать буквально над головами, чтобы разглядеть, что вот то нагромождение кустов — на самом деле не кусты, а ветки, навязанные на закрытый маскировочной сеткой каркас из стальных трубок — немцы начали массово выпускать такие конструкции, и мы уже успели с ними ознакомиться. Неплохая штука, только сильно колышется от выстрелов, ну да это и понятно — все-таки не железобетон. Но все-равно и такие ухищрения снизили вероятность обнаружения немецких батарей, к тому же и для их авиации тут было ближе лететь, так что штурмовики не могли так уж безнаказанно ходить над головами фрицев. И вот там-то, прорываясь через наши позиции на холмах и в населенных пунктах, немцы с помощью крупнокалиберной артиллерии и прошли за десять дней десять километров на запад от Мглина почти до Суража, в конце концов уперевшись в лесной массив и реку Ипуть — со странным названием, но зато обрывистыми берегами и множеством небольших болот. На север был уже Клетский лес, а на юг у них просто не хватило сил, чтобы прорваться к шоссе Брянск-Гомель через наши позиции и контратаки.