Рэн сжал зубы - не промолвить ни единого лишнего слова. Вечные не предают. Он пришёл сюда только с одной целью - и он её добьётся, что бы нынче не сказала Каена.

– Я хотел увернуться, - уверенно промолвил Роларэн.
– И хотел сейчас стоять здесь. За всё на свете нужно платить соответствующую цену, Каена.

Она содрогнулась, словно эти слова относились исключительно к ней, а не ко всему миру, и закусила губу.

– Да, - прошептала она.
– За всё на свете надо платить. Даже как-то смешно, как поразительно часто приходится вносить соответствующую цену. Тебе никогда не казалось?
– она повернулась к нему.
– Я так хотела простого счастья.

– Ты, может быть, не там его искала.

Каена зажмурилась. Она не могла об этом думать. Не могла вспоминать, как сжимала зубы Шэрра.

– Ты придёшь сегодня?

Роларэн кивнул. Он знал, где она будет его ждать - не на том отвратительном алтаре с начертанными ритуальными письменами, не в своей спальне с алым, будто бы цвет крови, балдахином. Для неё это больше, чем очередное уничтожение чужой силы - она не посмеет выпить его до дна, она не подумает даже о том, чтобы сделать глоток, прижав губы к мужскому запястью.

Он отдаст ей свою кровь в кубке, как делал это много раз, и она сделает глоток, потом второй. Потом едва-едва заметно улыбнётся - она всегда так делала, чувствуя, как единственная сила Вечного, что приживалась в её крови, прольётся по всему телу едва-едва ощутимой волной.

Она не посмеет отпить больше.

А потом, к утру, когда у него остановится сердце, она, от ненависти к порочности эльфов, сожжёт весь Златой Лес.

Роларэн прежде думал, что его устроит такой вариант.

Каена скользнула к двери, обернулась на прощание, и её яркие зелёные глаза взблеснули в полумраке. Он чувствовал запах боли Шэрры, запах крови - но примешалась ли едва уловимым оттенком её смерть?

Ему казалось, так будет проще всего. Получив своё, Каена не сможет жить ни с ним, ни без него - почему нет? Почему не использовать этот дикий последний шанс и не распрощаться на всю жизнь с остатками страха, боли, с остатками её ужаса и страданий? Она не позволит себе умереть прежде, чем дотла выгорят мёртвые Златые Деревья - старый лес жив только благодаря тому, что в нём доселе есть что-то живое.

Он думал, это станет идеальным вариантом.

Но Шэрра могла выжить. И у его девочки, у его дочки, мог появиться шанс вновь посмотреть на этот мир. Улыбнуться первому весеннему цветку, спеть вместе с отцом в унисон песню, от которой проснулся бы весь лес в округе, будь он хоть сто раз человеческий.

Его дочь сможет проснуться Вечной. Если только он не ошибся. Если только Шэрра не пустышка без Дерева, самонадеянная и глупая, с матерью, отказавшейся от традиций, а Вечная с душой в теле - не древесном, а настоящем. Если только с её сердцем в унисон бьётся её магия, её силы, её мысли.

Роларэн в последний раз посмотрел в зеркало. Он не искал в нём себя; искал дочь. В последний раз посмотрел на её улыбку, раскалывающуюся на кусочки, посмотрел на её Златое Дерево, осыпавшееся прахом, и покачал головой.

Зеркало раскалывалось на мелкие кусочки. Он видел, как медленно осыпается под ноги златая крошка, и его магия, серебряная почему-то, а не золотая, как полагается, собирала отражение из новых, мелких кусочков.

Ему казалось, он видел будущее. Видел, как танцевала в кругу нововзращённого Леса его дочь, улыбчивая, счастливая, потерявшая эту колкость во взгляде. Вечные никогда не предают; она была той единственной, ради которой он был готов и на это. И чего добился?

Разве не он сам в этом виноват?

Последний сын Златого Леса.

Он сжал зубы - так, что, казалось, сейчас голова разорвётся от боли, - и последовал к выходу. Он не обратил никакого внимания на эльфов, что пытались его остановить - королева занята, Ваше...

Ох, пресветлый Лес!

Она не будет ждать его у трона. Она не проводит его к высокому, покрытому рунами алтарю. Не толкнёт на свою кровать, расшитую вручную дикими узорами страха и боли. Не позволит зайти туда, где всё залито чужой кровью.

– Королева приказывала никого не принимать, - стражник встал у входа.
– Это запрещено.

Роларэн не стал требовать у паренька отойти. Он, казалось, и жалость свою давно уже утопил в крови - в крови, которую пролила Каена. Стражник - сколь молод он ни был бы, дворец давно уже успел его отравить, - сполз на пол.

Трудно уничтожить душу.

Но как же легко обратить в пепел сердце!

Он толкнул дверь - тяжёлую, скрипящую так громко, словно сегодня её открыли впервые за всё существование дворца, хотя Рэн знал, что это было не так. Много сотен лет назад, когда над Златым Лесом простиралось прекрасное звёздное небо, король и королева каждый день поднимались по крутым ступеням и смотрели отсюда на белую по тёмно-синему россыпь. Говорят, первая королева обладала прекрасным голосом, от которого на небесах расцветали новые бутоны звёзд.