К коллегам из Марбурга дело уже не имело отношения, они теперь могли лишь оказывать помощь, независимо от того, нравилось им это или нет. Когда они дошли до входа в дом, Мона выдернула свою руку из руки Ферхабера и вошла первой.

Труп старухи лежал между коридором и гостиной. Соседка из квартиры напротив, фрау Смольчик, обнаружила ее, потому что убийца не только оставил дверь открытой, но даже засунул книгу между дверью и дверной коробкой. Значит, он хотел, чтобы Хельгу Кайзер обнаружили, и поскорее.

Зачем такая спешка?

Придется спрашивать об этом у Клеменса Керна.

Хельга Кайзер лежала на спине, ее руки были прижаты к телу, ноги раздвинуты. Парик ровно сидел на ее голове, но, в отличие от трупов Самуэля Плессена и Сони Мартинес, она была совсем голой. Мона несколько секунд смотрела на беспомощное, старое, страшно изуродованное тело и внутренне прощалась с Хельгой Кайзер, которую она не смогла защитить. Возможно, пожилая женщина все равно вскоре умерла бы — без одежды, скрывавшей ее тело, было видно, каким нездоровым и исхудавшим оно было, — но это совсем не утешало. Задачей Моны было не допустить этого убийства, а она с ней не справилась. Слишком просто обвинять во всем Бергхаммера, который против воли Моны переключился на ложного подозреваемого. Правда заключалась в том, что Мона при допросе Хельги Кайзер спасовала. Пожилая женщина что-то знала, но ничего не сказала, потому что Мона спрашивала ее не так, как следовало. Недостаточно чутко. Недостаточно настойчиво. Может быть, и недостаточно требовательно.

Мона осторожно опустилась на корточки рядом с трупом. Бергхаммер и Фишер стояли спиной к ней перед открытой дверью на террасу и о чем-то тихо спорили, не вовлекая ее в разговор, но сейчас ей было все равно. Это дело стало сейчас ее делом, только ее, и никто, не говоря уже об этих ее коллегах, не заберет его у нее. Она посмотрела на открытый рот жертвы и подумала, что убийца хотел заставить ее молчать даже после смерти. Она притронулась к бледной морщинистой коже, к нижней части живота, изуродованного множеством небольших зияющих ран, нанесенных, видимо, острием ножа. Клеменс Керн был прав. Жестокость убийцы возрастала. Она осмотрела пол вокруг трупа. Крови было относительно немного, и это означало, что преступник наносил ранения жертве уже после ее смерти. Почерк серийного убийцы проявился на сто процентов.

«Чрево, которое вынашивало…»

Что это было? Мона покачала головой, пытаясь прогнать странную мысль.

«Еще плодоносить способно…»

«Убийца, — вдруг подумала она, — имеет родственную связь с жертвой».

Он молод, он думает, что она… Мона решила не развивать эту мысль до нужного момента. Она запомнит эту — ну, скажем, идею, — она, которая вообще не верила в такие вещи, как интуиция! Завтра она обсудит ее с Клеменсом Керном. А сейчас более важным было другое. Например, две буквы, вырезанные на теле.

D-U [28]

Это не было неожиданностью. Фраза должна была продолжаться именно так, если изначально в нее вкладывался смысл D-A-M-A-L-S W-A-R-S-T D-U… [29]

Кто «был» или «была» — и когда? И почему? Кто может быть следующей жертвой — не считая Фабиана и Розвиты Плессен?

Две патрульные полицейские машины стояли перед их усадьбой, один полицейский лично охранял Плессена и его жену. Этого, по мнению Моны, все равно было недостаточно, учитывая огромную территорию и отдаленность усадьбы, но на большее разрешения добиться не удалось. Не хватает людей. При любых неблагоприятных обстоятельствах в первую очередь экономят на персонале. Неудивительно, что никто сейчас не хочет идти на эту работу.

Мона повнимательнее рассмотрела обе буквы. И эти ранения были нанесены после смерти. Мона взяла руку погибшей и повернула ее. Внутри локтевого сгиба и с тыльной стороны кисти осталось множество следов уколов — Хельга Кайзер из-за болезни, видимо, постоянно вынуждена была получать инъекции. Один из следов был свежее, чем остальные. Наверное, у Хельга Кайзер в крови тоже будет обнаружена чрезмерная доза героина.

Они могли бы спасти эту женщину. Моне просто надо было остаться возле нее — ничего больше. Даже если бы это сказалось невозможным, то следовало затребовать скрытую охрану. Они бы уже схватили убийцу. Этого не произошло, потому что у Бергхаммера не хватило терпения. И потому что Мона не отстояла свою точку зрения. Он ее начальник, но он допустит ошибку, и ей надо было более настойчиво указать ему на это.

Такое с ней больше не повторится. Никогда.

— Мартин, — обратилась она к нему, все еще сидя на корточках возле трупа.

Бергхаммер повернулся и посмотрел на нее, не говоря ни слова.

— Нам сейчас следует провести обыск в доме.

— Конечно, — наконец ответил он и подошел к ней.

Его массивное лицо было серым от усталости. Мона встал и посмотрела ему прямо в глаза.

— Мы сделали огромную ошибку, — сказала она.

Бергхаммер опустил глаза. Впервые, с тех пор как она его знала, она заметила, как он сдал. Во всех отношениях.

— Да, — подтвердил он и несколько раз кивнул головой, словно пытаясь убедить себя, что это действительно так.

— У нас мало времени, — произнесла Мона. — Этот… он только и ждет следующего шанса.

— О’кей. Начнем.

— Плессенам сообщили?

— Да.

— Полицейским, которые их охраняют?

— Да, — он отвечал ей, словно школьник своей учительнице.

Найти кабинет Фабиана было непросто, но Давиду повезло. Во-первых, потому что кабинет находился на первом этаже, а не на втором, рядом со спальнями. А во-вторых, пол всего первого этажа был выложен мрамором. Давид не забыл снять обувь, а ходить босиком по такому полу можно было почти беззвучно. Кроме гостиной, кухни и уже знакомого ему блока, состоявшего из комнаты для групповых занятий, маленькой кухни и ванной, он обнаружил еще три комнаты. Одна из них была заперта, вторая оказалась похожей на большой чулан и, очевидно, не использовалась для чего-либо другого. Рядом с ней располагалась третья комната. И здесь находилось то, что искал Давид: в свете своего карманного фонаря он увидел убранный письменный стол из отполированного до блеска светлого дерева, на нем — старенький компьютер, а под ним — маленький контейнер на роликах.