Он ничего ей не скажет, давить на него бесполезно.

Мона решила подождать.

Бергхаммер позвонил, когда Мона с Лукасом и Антоном сидели в «Бургере Кинге» и Лукас набивал себе живот гамбургерами и картошкой фри, выглядя при этом на редкость счастливым. Он был довольно рослым для своего возраста, у него уже начинал ломаться голос, и уже поэтому Моне казалось трогательным и удивительным, что он до сих пор любит бывать с родителями. Хотя она точно знала, что причиной такой детской привязанности Лукаса были ее упущения в воспитании сына. Ведь Антон и она годами вели свои нескончаемые споры, разгоравшиеся каждый раз с новой силой из-за того, что Антон никогда не станет человеком, с которым Мона могла бы показаться в обществе. Все это сказывалось на Лукасе.

«Лукас нам благодарен», — думала Мона, откусывая от яблочного пирога и поглядывая на Антона. Прекрасно выглядящий, загорелый Антон ничего не ел из этих «отходов», как он называл подобную еду. Он все же пришел сюда с ними, хотя ненавидел рестораны фаст-фуд, и не только еду в них, но и саму шумную и дешевую обстановку. Он был хорошим отцом, но, в случае чего, ни ей, ни Лукасу это не поможет.

— Как у тебя прошел день? — спросил он.

— А у тебя? — ответила она вопросом на вопрос, прекрасно зная, что он ничего не расскажет.

«Что, сегодня снова загнал пару БМВ в Украину?» — вот что хотелось ей спросить больше всего, и она не задала этот вопрос лишь потому, что с ними был Лукас (он ведь однажды все равно поймет, чем его отец зарабатывает так много денег!).

— Хорошо, — невозмутимо ответил Антон, но хорошо было прежде всего то, что зазвонил ее мобильный телефон и не дал начаться тому разговору, который они вели между собой сотни раз и который всегда заканчивался безрезультатно.

— Да? — сказала она в трубку.

— Это Мартин Бергхаммер.

Мона почувствовала недоброе.

— Да?

— Старуха… сестра этого Плессена. Она…

— Что? — Мона вскочила.

Антон и Лукас, неприятно удивленные, смотрели на нее снизу вверх, пара человек уже обернулись и поглядывали на нее.

— Она мертва, Мона. Убита.

— О нет. Нет!

— Мы полетим туда уже сегодня. На вертолете. Ты, Ганс и я. Все уже организовано. Встречаемся в десять на аэродроме.

— Да. Ясно, — она вспомнила о своем разговоре с Плессеном и о допросе, который теперь придется отложить еще на один день. Но поездка была важнее. Как он воспримет известие о том, что его сестра теперь действительно мертва?

— Мне… мне очень жаль, Мона, — сказал Бергхаммер. — Я был… я был не прав с этим…

— Да, Мартин, но теперь это нам уже не поможет, правда?

Становление личности — это риск. И трагично, что именно демон внутреннего голоса представляет собой одновременно и величайшую опасность, и необходимую помощь.

В четверг вечером Давид, как и все остальные, ушел из дома Плессенов. Дождь закончился, но воздух все еще был влажным и прохладным, когда они все вместе прошли через парк поместья к кованым воротам. Было около восьми вечера. Давид шел позади всех и, пока шедший первым Хильмар открывал ворота, спрятался за кустами рододендронов.

Согнувшись, он смотрел на мощные темно-зеленые листья. В мокрой траве его кроссовки быстро напитались водой, а это было плохо, потому что из-за этого он мог оставлять хорошо видимые следы. «Надо не забыть разуться, прежде чем снова войти в дом», — приказал он себе мысленно. Он напряженно прислушивался к голосам удаляющейся группы, пытаясь определить, не хватились ли его. Непохоже. Даже полицейские, охраняющие поместье, как знал Давид из своего опыта, никогда не пересчитывали людей, находившихся днем в доме, чтобы проверить, все ли вышли из него вечером. С утра они учиняли целую бучу с проверкой удостоверений личности и тому подобного, а вечером даже внимательно не смотрели, кто вышел, а кто нет. На второй день семинара он хотел доложить Моне Зайлер об этом упущении, но забыл. А теперь это ему пригодилось.

Давид услышал пару прощальных фраз, глухие хлопки закрывающихся дверей автомобилей, затем звук нескольких одновременно заводимых моторов и шорох гравия под колесами машин. Вскоре все затихло. Помня о полицейских, дежуривших в двух патрульных машинах перед воротами, Давид оставался за кустами еще минут пять, пока не убедился, что его никто не ищет.

Он осторожно выпрямился. Было все еще довольно светло, и Давид решил найти себе более падежное убежище, чтобы укрыться там до наступления сумерек. Пригнувшись, он перебежками пересек сад и добрался до огромного куста сирени высотой с человеческий рост, за которым он мог оставаться незамеченным и откуда можно было вести наблюдение за террасой Плессена. За сиренью находилась каменная ограда усадьбы. Давид протиснулся между нею и кустом и, уже основательно промокший, опустился на корточки. Ему было холодно, но он мысленно поблагодарил небеса за сырую прохладную погоду, которая должна удержать Плессена или его садовника от полива сада и не дать им обнаружить его.