Давид все это понимал, но ничем не мог ей помочь. Он даже не мог поговорить с ней по душам.

Все эти мысли проносились у него в голове, когда они с Яношем, сидевшим за рулем, ехали к очередной точке сбыта наркотиков. Сегодня ночью они работали не в городе, а в его окрестностях, — там наркотики пользовались спросом не меньшим, а скорее даже большим, чем в крупных городах, где, по крайней мере, были другие возможности отвлечься, кроме как курить, нюхать, глотать или колоть себе наркоту.

Моне снилось ее предназначение. Ей представлялось, что это было задание, поставленное перед ней отцом. Во сне отец казался ей огромным. Он говорил слова, которые она хоть и понимала по отдельности, но, тем не менее, не могла связать их в одно целое, имеющее смысл. «Мама и я… мы вас обеих любим, но мы больше не можем… А ты не бойся… Ты останешься с мамой. Для тебя ничего не изменится. Я буду очень часто приходить к тебе в гости».

Ты останешься с мамой.

В памяти сохранилась только эта фраза. Более того, ей казалось, что она с шипением свалилась на нее откуда-то сверху, как нож гильотины. Отец ушел от матери и забрал с собой ее сестру, Лин. А Мона должна была остаться с матерью, чтобы той не было так одиноко. Понимание этого вызревало постепенно, но наконец взорвалось в ней, как мина замедленного действия: она боялась матери, ее непредсказуемых состояний, диких взрывов ярости, побоев и пьянства. А теперь не было больше никого, кто защищал бы Мону от матери.

«Это твоя задача», — повторил отец несколько раз подряд, в то время как у маленькой Моны из глаз градом катились слезы. Его голос был строгим, а лицо, казалось, становилось все больше и больше, пока не стало огромным, словно лицо Бога. Мона могла уйти вместе с отцом куда угодно. Она ни за что не хотела оставаться в этой квартире. Но она должна была выполнить свою задачу, определенную таким образом: «Ты не должна позволить матери что-нибудь с собой сделать».

«Но все же, — подумала Мона во сне, — с этим я справилась».

Бог исчез, и после него осталась пустота, лишенная всяких чувств, даже плохих. Она отдала матери все, но ничего не получила взамен. Мона увидела себя на цветущем лугу. Она нагибалась к цветам, но стоило ей сорвать цветок, он тут же увядал в ее руке, становясь потемневшим и некрасивым: она была слишком плоха для него. Она не вернула матери здоровье. Бог появился снова, и в этот раз у него оказалось лицо матери.

«Маленькая леди», — сказала мать, и вид у нее был такой, как бывало раньше перед приступом: она издевалась над ней и одновременно внушала ужас. Время от времени безумие овладевало ее матерью, разжигало в ней огонь, погасить который никому не было под силу, даже ей самой. «Маленькая леди, это — кара». И Мона плакала не переставая, потому что хорошо знала, за что ее следует карать. Она желала смерти родной матери, и не один раз. Такие грехи нельзя прощать. Мона согнулась в ожидании последнего удара, который должен был ее уничтожить. Однако лицо Бога, ее матери, исчезло за облаками, видение утратило свою власть.

Мона проснулась: она ощущала себя взрослой женщиной, которой больше не надо было никого бояться. Или все же это было не так?

Она посмотрела на электронный будильник, стоявший рядом с ее кроватью. Прошло некоторое время, прежде чем она смогла рассмотреть зеленоватые цифры. Четверг, 17 июля, 6 часов 59 минут. Мона улыбнулась. На ее щеках высыхали последние слезы.

В четверг небо было облачным, но воздух стал даже еще горячее. Уже в девять утра на западе начали собираться грозовые облака, и время от времени слышались отдаленные раскаты грома. Мона и остальные полицейские из КРУ 1 продолжали свой марафон допросов. В час дня они собрались, чтобы сравнить полученные результаты. В протоколе совещания были зафиксированы следующие факты и предположения:

1. Оба убийства так или иначе связаны с Фабианом Плессеном, вероятной казалась и их связь с его семинарами.

2. Форстер и Шмидт обзвонили многочисленных клиентов Плессена по его спискам. За четыре часа они дозвонились до тридцати восьми человек. Большинство из них с восторгом отзывались о семинарах Плессена. Многие говорили, что Плессен подарил им новую, ни от кого не зависящую жизнь; при этом речь шла о людях, прошедших у Плессена по три-четыре цикла семинаров. Другие же, наоборот, давали ему совсем иные характеристики. Форстер и Шмидт узнали, что, как минимум, один бывший клиент Плессена покончил жизнь самоубийством. Другой попал в психиатрическую лечебницу. Его жена обвиняла в этом Плессена. Ее вызвали на допрос.