Нет, он не знает Самуэля Плессена, а про его отца слышал только от Сони, которая посещала этот роковой семинар. Нет, он не чувствовал ненависти к Плессену по этой причине, это не его вина, к тому же он вообще его не знает. Нет, к Соне он тоже не испытывал ненависти, наоборот, она очень много значила для него, но он просто не мог жить с ней вместе.

— Почему? — спросила Мона.

Было уже четыре часа, все изнывали от жары, и она сделала то, что обычно называют «проветривание помещения», но что в этом районе города заслуживало совершенно иного определения. Теперь в ее кабинете воняло не только сигаретным дымом, но и расплавленной смолой и выхлопными газами. Мартинес, казалось, ничего этого не замечал. Его веки отекли, лицо было серым, несмотря на полученный на побережье Коста-Браво загар.

— Почему вы не могли больше жить с ней вместе? — повторила Мона свой вопрос.

— Это было просто невозможно.

— Почему?

— Она… она меня доконала. Меня и Сару.

— Сара — ваша дочь?

— Да, — Мартинес улыбнулся и вдруг показался Моне совсем другим человеком.

Потом он провел ладонью по лицу и снова тихо заплакал. Даже Фишер молчал при виде его глубокой тоски, казавшейся очень искренней. «Такое не сыграешь», — подумала Мона, хотя и знала, что некоторым людям это легко удается. Она вспомнила мужчину, который убил свою жену и закопал ее в саду, а потом несколько недель, устраивая по телевидению шоу «Я-скучаю-по-тебе-прошу-тебя-вернись», дурачил родственников, друзей и полицию. Неужели и Мартинес на это способен?

— Ваша жена: почему она вас доконала? И как?

Судорожный всхлип. Затем:

— Я не хочу говорить о ней ничего плохого. Хотя бы сейчас.

— А придется, герр Мартинес. Мы должны разобраться, что же произошло. И вы обязаны нам помочь.

— Да, хорошо.

Мартинес высморкался. Он был такого же возраста, как и его жена, очень худой, со спортивной фигурой.

— Пожалуйста, скажите, почему вы ушли от нее? Почему вы забрали дочку с собой?

— Соня была… ну… всегда в плохом настроении. Всегда плакала. И пила на глазах у Сары. Вино и шнапс… все подряд. Она ее вообще не воспитывала.

— Это после того, как она побывала у Плессена или еще до того?

Мартинес удивленно посмотрел на нее.

— До того, конечно. Это продолжалось несколько лет.

— Ваша жена была алкоголичкой? — подключился Фишер.

Мартинес поднял на него глаза.

— Я ненавижу это слово, — наконец сказал он.

— Но это ведь так?

— Да. Конечно. Она была несчастна, и поэтому пила.

— Это вы сделали ее несчастной? — спросила Мона.

Она обливалась потом, от жары чувствовала себя плохо, а до конца допроса было еще далеко.

— Да, — сказал Мартинес, и вид был у него такой, как будто он сейчас упадет в обморок. — Я виноват.

— Что вы сделали? Вы изменяли ей?

— Да. И это тоже. Я же человек… Я люблю жизнь, люблю повеселиться. Поначалу Соне это нравилось. Нам было весело вдвоем, мы много смеялись, и нам было хорошо. Но потом… Потом она захотела, чтобы я жил только для нее. Я не тот человек, который может так жить. Мне нужна свобода, иначе я умру.

— Секс на стороне, — предположил Фишер.

— Что?

— То, что вы понимаете под свободой, — это секс с другой женщиной?

— Не только, — сказал Мартинес.

Впервые за весь допрос он выглядел рассерженным. Это было лучше, чем слезы, поэтому Мона не перебивала Фишера.

— А что еще? Секс со многими другими?

— Что за бред!

— Так что же?

Мартинес посмотрел на Мону, словно ожидая, что она защитит его от несправедливых обвинений. Мона ничего не сказала.

— Так что? — спросил Фишер уже более строгим тоном.

Как бы в ответ на его слова Мартинес выпрямился. Он не любил, когда с ним так разговаривали, и собрал все свои силы, чтобы защитить себя.

— У меня был секс с другими… Но… вам этого не понять.

— А вы попытайтесь объяснить.

— Мне это было необходимо. Иначе я бы ушел от нее еще раньше.

— С дочкой или без?

— Ах, вы же понятия не имеете… Сара… Она любила свою мать. Но ее мать напивалась у нее на глазах! Ее не было рядом, когда Сара нуждалась в ней. Поймите же это! Нельзя так поступать с одиннадцатилетним ребенком! Поймите!

— Да, — сказала Мона и подала Фишеру знак, чтобы он замолчал.

Ее собственная мать была такой же сумасшедшей, так что Мона часто в детстве испытывала страх. Уж она-то знала, как можно и как нельзя поступать с детьми.

— Я ушел из-за Сары. Не из-за себя. Я не мог больше оставлять Сару с ней. Я много работаю, целыми днями, поэтому нанял женщину, которая присматривает за Сарой, и они отлично ладят друг с другом. Ее просто нельзя было оставлять наедине с Соней. Но я любил Соню. Я бы остался с ней… Если бы не Сара, я бы остался с ней. Клянусь!