— Это еще почему? — обиженно спросил Ромка.

— Потому что это будет преждевременно, — объяснила я уклончиво, чтобы не оскорблять нежные тинейджерские чувства. На самом деле я просто боялась, что нашего курьера элементарно могут побить. — Даешь слово, что не будешь проявлять самодеятельность?

— Ну, даю, — неохотно сказал Ромка.

— Тогда по коням, — объявила я. — Встречаемся в редакции.

Я села за руль своей «Лады» и поехала в гости к матери Кротова. Она жила на самой окраине города на улице, носящей название «2-я Прокатная». Улица была застроена обшарпанными девятиэтажками и выходила одним концом на пустырь. Местечко было довольно унылое, и если бы не яркое солнце над головой, здесь было бы совсем неуютно.

Разглядывая номера домов, я медленно ехала вдоль тротуара, украшенного молодыми деревцами, которые здесь не столько зеленели, сколько чахли, и прикидывала — удастся ли застать Кротову дома. Судя по всему, женщина она была еще далеко не старая и в это время дня вполне могла находиться на работе. Придется разузнать у соседей, где она работает, решила я.

Нужный мне дом оказался в самом конце улицы, по соседству с пустырем. Оставив машину напротив подъезда, я вошла в дом. Лифт, к счастью, работал, и не пришлось тащиться пешком на восьмой этаж. В кабине было душно, грязно, а с исцарапанных панелей ко мне взывали краткие, но энергичные лозунги типа «Машка — дура» или «Scoter — это классно!». Молодежь в этом доме не сидела сложа руки.

Мне повезло: Кротова оказалась дома — впоследствии из разговора выяснилось, что она работает на железной дороге и у нее скользящий график. Ей действительно было не более сорока пяти лет. Однако ее заметно старили усталое выражение глаз и седина в коротко остриженных волосах. Встретила она меня в домашнем халате и фартуке — видимо, как раз готовила что-то на кухне.

Моему появлению она нисколько не обрадовалась. Подозрительно оглядев меня с головы до ног, Кротова грубоватым прокуренным голосом осведомилась, что мне нужно.

Я назвалась представителем газеты, не уточняя какой именно, и с преувеличенной вежливостью попросила разрешения побеседовать.

— А что беседовать? — бесцеремонно сказала Кротова, не сводя с меня недоверчивых глаз. — Сроду я с газетами дела не имела. Чего это вдруг? Если вы насчет водоснабжения, то это вам не ко мне надо. Я никаких жалоб не подписывала…

— Нет, я совсем по другому вопросу, — перебила я ее. — Меня интересует ваш сын Слава Кротов. Понимаете, наша газета готовит материал о наших земляках, которые служили в Чечне, и мы хотели бы…

— Он что, натворил что-нибудь? — неожиданно спросила Кротова.

— Почему натворил? — растерялась я. — Говорю же, мы готовим материал о тех, кто воевал в Чечне…

— А от меня-то вы чего хотите? — нетерпеливо перебила Кротова.

— Ну, может быть, вы что-то расскажете о своем сыне, — предположила я. — Какие-нибудь подробности из его детства…

— А тут и рассказывать нечего, — неприветливо сказала Кротова. — Я его, окаянного, можно сказать, одна взрастила, вынянчила, а он вон как мать отблагодарил!

— Простите? — не поняла я.

— А нечего и прощать, — отрезала Кротова. — Он, поганка, как из армии вернулся — так заставил меня квартиру разменять — двухкомнатную, со всем ремонтом. Все сбережения ухнула на доплату! Вот теперь сосу лапу — заработки-то у меня не больно велики… Одно слово — спасибо, сынок!

— То есть он не захотел с вами жить?

— Уж не знаю, чего он захотел и чего не захотел, — сварливо сказала Кротова. — Он о своих хотениях со мной не очень-то распространяется. О своей Чечне он мне и словечком не обмолвился — будто я и не мать вовсе. Одно только — покупай мне отдельную квартиру! Ну, и купила. А уж как он там живет, чем занимается — в известность меня никто не ставил. Он и всегда такой был неугомонный. Все у него какие-то дела, друзья да пакости на уме. Я одна с ним справиться не могла и раньше, а уж теперь и подавно!

— Неужели вы с сыном совсем не общаетесь? — удивилась я.

— А чего ему со мной общаться? — враждебно сказала Кротова. — Ему со мной скучно. Когда деньги нужны были, он еще про мать вспоминал. А так уж, почитай, полгода ни слуху ни духу! Значит, надо понимать так, что денежки у него водятся… Откуда только?

— Неужели вы не можете сказать о сыне ничего хорошего? — спросила я.

Кротова вздохнула и посмотрела на меня снисходительно-участливым взглядом.

— Эх, красавица! — сказала она. — У тебя, видать, своих-то пока нет? Ну, ничего, вот народишь, вырастишь, а там и поймешь — много ли в жизни хорошего… Ничего в ней нет хорошего! Я иной раз целую ночь лежу, вспоминаю, что у меня в жизни было хорошего. Аж голова трещит — а вспомнить ничего не могу!

— Мне кажется, вы все-таки преувеличиваете, — неуверенно возразила я.

— Креститься надо, когда кажется, — равнодушно заметила Кротова. — В общем, ничего у меня для твоей газеты нет, красавица… Ты уж извини, но у меня там суп закипает, давай прощаться!

— Еще один вопрос, — поспешно сказала я. — Может быть, вы хотя бы дадите мне адрес сына? Я хочу с ним сама поговорить.

— Ну, поговори! — усмехнулась Кротова. — Смотри только, как бы он тебя не заговорил! Он ведь до баб охочий — не хуже, чем отец его, паскудник! Ты ему особенно-то не верь, когда разговаривать будешь. Я хоть и мать ему, а честно предупреждаю. Он у меня такой — оторви да брось, одним словом! А живет он в пяти кварталах отсюда — Кузнечный проезд, дом пять, квартира четыре. Я у него и была-то один раз, когда переезжали…