Матрос вскочил, поспешно стащил куртку и камзол.

– Штаны сымай! В узел завязывай!

Белея исподним, разбойник обмотал одежду собственным поясом. Ломоносов пнул его напоследок, закинул узел в кусты и, не оглядываясь, ушел...

Минуло всего-то двадцать лет, а жизнь подходит к концу. Ноги пухнут у его высокородия мужицкого сына. Грузен стал, одутловат. Все больше на балконе сидит, как вот сейчас. В сад с палочкой выходит. Постарел, изрядно постарел господин Академии наук коллежский советник и химии профессор Михайло Васильевич Ломоносов! Дорого обошлась двадцатилетняя драка с разбойниками из академии... Не на живот и не на имущество его покушалась немчура, все эти Шумахеры, Тауберты, Миллеры. Науки российские они попирали. Те самые науки, которые Ломоносов почитал благороднее и полезнее прочих дел человеческой жизни, ради которых был убит громом душевный друг Георг Рихман.

Много гонений претерпел Ломоносов в собственном отечестве, о пользе и славе которого ревновал. Не иноземцев ли подразумевал, когда, сидя под арестом, перекладывал на поэтический язык псалом Давида:

Вещает ложь язык врагов,

Десница их сильна враждою,

Уста обильны суетою;

Скрывают в сердце злобный ков.

Теперь к врагам прибавился достославный Эпинус... А ведь изрядный физик, умница! Нашел сродство между электрическими и магнитными явлениями. В нагретом кристалле турмалина выявил силу электрическую. Занимался бы своим делом - цены бы человеку не было. Нет, втемяшилась астрономия. Попытался предвычислить путь Венеры по солнечному диску. Нимало не усомнясь, статью опубликовал в академическом журнале "Сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие". Чертежи привел фальшивые. Тут уж Ломоносов взбесился. За правду в науке он против отца родного восстать за грех не ставил, а тут всего-то немчура. На Академическом собрании резко выступил, сказал, что пользы от статьи никакой, зато смеху и увеселения предостаточно. Эпинус обиделся, подал жалобу. Ломоносов в ответ подготовил обстоятельную записку, которую и прочел собранию в декабре прошлого года. Эпинус на заседание не явился, струсил. Однако, пользуясь безнаказанностью, Астрономическую обсерваторию запер на висячий замок... Полгода пришлось биться, покуда Кирила Григорьевич Разумовский и господа сенат урезонили немца. Два дня тому, как отобрали у Эпинуса ключ, а за явлением Венеры на Солнце положили наблюдать Андрею Красильникову и Николаю Курганову... Припозднились, однако, господа обсерваторы, давно должны прийти. А-а-а, вот они! Гуськом за племянницей шествуют.

Ломоносовский двухэтажный дом окнами смотрел на правый берег Мойки. Сюда же выходили дубовые ворота. Но они всегда на запоре, и гости идут в дом через обширный сад. Из-за стволов перед ними открывается балкон, на котором чаще всего обретается хозяин. Он сидит за дубовым столом в белой блузе, в китайском халате, на котором извиваются огнедышащие драконы.

– Милости прошу, господа обсерваторы!
– Лицо Ломоносова расплылось в улыбке, голос негромок.
– Простите старика, не встаю - ногами маюсь. Матрена, подавай щи! Да пива со льда не забудь!

Гости поднялись на балкон, сняли шляпы и сели напротив хозяина. Красильников тотчас сообщил:

– Из Сибири пакет, Михайло Васильевич.

– Ну?! Что пишут?

– Никита Попов остановился в Иркутске, а господин Румовский обогнул Байкал и доехал до Селенгинки. Ежели, чают, на одного облака набегут, то другой солнца не упустит.

– Умно решили! Теперь за Венерой три российских города охотятся. Вкупе с Лондоном, Парижем, Римом, Калькуттой и прочими, более сорока городов телескопы вострят. Большой астрономический праздник на земле.
– Ломоносов блаженно зажмурился.
– День Венеры! Теперь расстояние до Солнца в точности знать будем... Как вы?

– Давно готовы, - четко ответствовал Красильников.
– У меня шестифутовая труба, у Николая Гаврилыча - грегорианская. Хронометры установили по мгновению истинного полдня, погрешности и в секунду не будет.

– Что Эпинус?

– Господин профессор от работ отстранился вовсе.

– Туда ему и дорога!
– Ломоносов покривил губы.
– Он в школу ходил с катехизисом, когда ты уже был добрый обсерватор и долготу государства от Петропавловской гавани до Камчатки определял...

Потешно семеня ногами, Матрена приволокла горшок щей. Расставила глиняные миски, откинула крышку. Дразнящий мясной дух ударил в ноздри.

Ломоносов ел истово, по-мужицки, поддерживая деревянную ложку краюхой хлеба. Со смаком обгладывал сахарную кость, колотил ею по столу, выбивая колбаски костного жира. Широкое лицо разрумянилось, залоснилось; драконы на халате сыто подрагивали. Стащив с головы парик, утерся, как рушником, бросил на колени. Подбадривал гостей:

– Камзолы расстегните, господа обсерваторы! Теперь до самого явления поесть не придется... Андрей Митрич, - спохватился вдруг, - ты в Москве прохождение Меркурия наблюдал. Как скажешь - густо ли коптить стекло надобно?

– Коли густо копчено, глаза мало устают. Однако планету на солнечном диске видно неявственно.

– Что ж, глаза щадить не будем. К своей зрительной трубе, - Ломоносов строго глянул на Матрену, которая стояла со жбаном пива и мелко тряслась от смеха, - я присовокуплю весьма не густо копченное стекло, ибо намереваюсь примечать токмо начало и конец явления. И на то употреблю всю силу глаз. Матрена все хихикала.
– Ты чего?

– Почто, дядя Михайло, ложку за ухо заложил? Это ж не гусиное перо!

– Баба, она баба и есть.
– Ломоносов добродушно усмехнулся.
– Пива давай, нечего зубы скалить.

– Николай Гаврилыч интересные расчеты сделал, - сказал Красильников, прихлебывая ледяной напиток.

– Не ко времени об исправлении атласа говорить...

– Не о нем, о будущих явлениях Венеры речь.

– Сие весьма любопытно! Докладывай, Николай Гаврилыч, и то весь вечер безмолвствуешь.

– По вычислениям получается, - сказал серьезный Курганов, - что предбудущее прохождение Венеры по Солнцу имеет быть через восемь лет, 23 мая 1769 года. Однако в Санкт-Питербурхе его узрим едва ли.