Петровича, в то время еще зеленого вертухая (охранник на зоне, в тюрьме), назначили в конвой этапа. Он вместе с напарником последним взгромоздился в кузов машины. Устроился у правого борта. Напарник уже сидел у левого, широко расставив ноги в кирзачах. На коленях, стволом внутрь лежал автомат ППШ. Копируя его позу, Петрович уселся так же. Таким образом они перекрыли выход из кузова, который с остальных трех сторон был наглухо закрыт плотным, темным брезентом на каркасе.

Оценивая обстановку, Петрович осмотрелся. На скамьях вдоль бортов сидели хмурые зеки, скованные наручниками попарно. Рядом плечо в плечо — тот самый щуплый паренек, рецидивист. Петрович удивился. Он уже кое-что знал о порядках и нравах братвы: место ближе к выходу котировалось как престижное. Ведь чем дальше в глубину кузова, тем меньше обзор. А томящемуся в неволе всегда хочется побольше солнца, света и простора. Петрович поправил свой ППШ, мол, знай наших: чуть что — пуля.

— Колымский тракт… — сделав паузу, мой рассказчик откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, словно заново пытался пережить события тех дней. — Это тебе не Подмосковье, где только закончится один населенный пункт, как начинается другой. Это не лента шоссе…

Конвойная дорога августа 53-го. С самого начала она начинает петлять по сопкам. Иногда вместо второго кювета — обрыв. Когда впереди ровный участок, «студебекер» идет на предельной скорости. Водитель ведет машину, прижимаясь плотнее к скалистой стене. О таких участках и подобном стиле вождения говорят: «идем по прижиму». И правда, «прижим» такой, что порой дух захватывает. О том, что дорожные аварии здесь реальность, говорят скромные обелиски, часто встречающиеся у обочин. Но чаще «студебекер» ползет черепахой, подпрыгивая на рытвинах так, что пассажиры упираются головами в брезент и потолочные переборки каркаса. Какой к черту тракт!

К концу дня прошли Яблоневый перевал, что примерно в двухстах километрах от Магадана. Яблоневый перевал — это водораздел. Все реки и речушки, которые попадались до него, несут свои воды в Тихий океан, после него — в Северный Ледовитый. И его далекое холодное дыхание сразу донеслось несколькими зарядами снежной крупы, обильно выпавшей из низких темных туч.

Первая остановка, где предстояло сдать несколько зеков, — колония на Талой. До нее почти триста верст. Чтобы как-то убить время, Петрович разговаривал со своим соседом. По инструкции, конвойному делать это не положено, но некоторые инструкции словно специально пишутся для того, чтобы их нарушали. А у Петровича, видимо, просыпались качества, необходимые для его будущей кумовской работы, например умение разговорить собеседника, вызвать на откровенность.

Впрочем, сидевший рядом Алексеев не запирался. В молодом конвойном он видел своего сверстника и говорил охотно. Так, он рассказал, что родом из Ленинграда, отец выходец из семьи потомственных инженеров и работал главным механиком оборонного завода, мать — из дворянской фамилии, свободно разговаривала на французском, английском и немецком языках. Семья была обеспечена. Мать не работала и занималась сыном. Уже в начальных классах у маленького Юры были домашние учителя. К третьему классу он сносно изъяснялся на английском и немецком, рисовал акварелью и чертил тушью.

Однако безоблачное детство продолжалось недолго. Грянул 37-й год. По подозрению в саботаже и вредительстве отца арестовали, и он исчез навсегда. Мать промаялась некоторое время, пока оставались кое-какие сбережения, а потом вышла замуж за сына священнослужителя. Только отыграли скромную свадьбу — война.

Эвакуироваться из города семье Алексеевых не удалось, и вскоре началось страшное блокадное бремя. Это было тяжелое испытание. Мать простудилась и вскоре умерла. Юру определили в детский дом. Здесь, благодаря эрудиции и природной находчивости, он скоро стал неформальным лидером.

Однажды, стараясь для ребят, пухнущих с голоду, Алексеев организовал первую в своей жизни кражу: в школьной раздевалке отстегнул от богатого зимнего пальто шикарный меховой воротник. На вырученные деньги почти неделю всем классом пили молоко. Однако воришек быстро вычислили. Но пострадал из них только один — сын врага народа.

Так Алексеев попал в детскую колонию в Стрельне. Здесь он прошел ликбез воровской подготовки. И когда к концу 40-х оказался на свободе, иного пути перед собой уже не видел. Очень хотелось красивой жизни. Получить ее можно было двумя способами. Первый — через учебу, знакомства и связи. Это не для вора и сына врага. Второй — преступный, зато все и сразу.

К концу второго дня миновали Гербинский перевал, тракт ощутимо пошел под уклон. Начался долгий спуск в излучину главной в этих краях реки Колымы.

Дальнейший маршрут пролегал на Сусуман, где находилась зона. Своим появлением этот населенный пункт обязан золоту. В начале 30-х годов здесь побывал геодезист Салищев из экспедиции Обручева. В своих отчетах он указал на хорошие шлиховые пробы в долине речки Сусуман и в устье ручья Еврашкалах. Тогда и начались приисковые, а потом и производственные работы. С каждым годом они расширялись. Рабочих рук не хватало. В тяжелых климатических условиях не все зеки доживали до своего освобождения.

Рассказ о прелестях северо-восточного ГУЛага был интересным, но мне не терпелось подойти к более интересным страничкам жизни Горбатого, и я воспользовался испытанным приемом.

— Значит, Алексеев свой горб на зоне заработал? — попытался я подтолкнуть воспоминания кума.

О том, что Алексеев никогда не имел горба, конечно, мне было известно. Погоняло «Горбатый» он получил в молодости, когда еще лазил по квартирам антикваров и ювелиров. А смываясь от милиции, искусно маскировался под юродивого. Кто к такому полезет?