— Ты понял хоть слово из того, что он читает, братец Вим? — спросил первый, со щеками красными и лоснящимися, словно яблочная кожура.

— Ни словечка, братец Кобус, ни единого словечка не понял, — ответил второй, что в школярском плаще, и краснощекий с охотой подхватил:

— Да разве поймешь, что шипит этот немецкий гусак? У него рот забит бобовой кашей. Сначала пусть выплюнет, а потом берется читать! Эти немцы полагают, будто им позволено поганить святые книги. Да за такое чтение он попадет в ад!

— Не кашей, а свиными сардельками, — возразил еще один оборванец, указывая на ниточку слюны, повисшую на губах чтеца. — Видишь, хвост еще торчит у него изо рта?

— Крысиный хвост! — захохотал краснощекий. — Я слышал, немцы во Фландрии сожрали все, что могли, и даже крыс!

Он толкнул Ренье, другой наступил на ногу горожанину, стоявшему рядом.

— Эй, печеная харя, прикрой-ка пасть, — сказал пикардиец, возвращая тычок.

— Тебе-то что? — огрызнулся оборванец.

— А то, что из пасти у тебя несет хуже, чем из крысиной норы, — сказал Ренье. Краснощекий замахнулся, но пикардиец перехватил его руку и стиснул, так что тот побелел от боли. — Вякни еще, и я скормлю твой жирный язык крысам. Забирай своих дружков, и проваливайте подобру-поздорову.

Но те, что были в школярских плащах, вместе с другими оборванцами окружили помост и стали ухать и завывать, словно стадо чертей. Горожане молча смотрели на это безобразие, и никто не хотел вмешиваться. Ренье оглянулся: доминиканец ушел, а Якоб ван Ауденарде все так же стоял спиной к помосту.

Старик продолжал читать, не замечая происходящего вокруг. В него швырнули грязью. Полная женщина в высоком чепце ахнула, и слушатели — горожане, школяры, и все, кто тут был — зашумели, заволновались, а оборванцы заулюлюкали громче прежнего. Рядом с чтецом возник Андреас и что-то произнес ему на ухо. Старик оторвался от книги, моргая и оттирая слезящиеся глаза; при виде беснующихся горлопанов на его лице отразилось удивление, но не страх. Андреас помог ему встать. Старик поднял дрожащую руку. Его взгляд переходил с лица на лицо, понемногу задерживаясь на каждом; он как будто желал разглядеть что-то скрытое за багровыми от крика рожами, за безобразно раззявленными ртами, за глазами, выпученными от страха или сощуренными от злости. Дважды он принимался говорить, обращаясь к людям, но его слова неизменно заглушались зачинщиками.

Наконец старик сдался. Андреас повел его с помоста, заботливо поддерживая под руку. У лестницы им загородили дорогу. Комок грязи ударил Андреаса в плечо; еще один, метко пущенный, сбил берет со старика.

— Добрые люди, — произнес чтец, — если вам не угодно видеть меня и слышать мой голос, позвольте мне уйти миром.

Но оборванцы смеялись над ним и корчили рожи.

— Ишь ты, как запел! — кричали они. — Не так поют немцы, когда врываются во фламандские города и деревни. Не так они пели, когда шли к Брюгге за своим запевалой-императором. Они говорят: если проткнуть живот фламандцу, он засвистит, как флейта, брабантцу — загудит, словно дудка, а голландцу — заревет, точно волынка. А если немцу брюхо вспороть, так он не засвистит, не заревет и не завоет! Зазвенит он, вот что он сделает! Зазвенит, как весенний ручей, когда из него потечет награбленное золото! Может, и этого ткнуть? Ткни его, братец Вим! Пусть отсыплет нам на выпивку. У него жирное брюхо, хватит на всех!

И они стали запрыгивать на помост, хотя на нем не могло уместиться больше трех или четырех человек. Старика и Андреаса оттеснили к самому краю: последний, как мог, закрывал собой учителя, но обоих столкнули вниз. Молодой человек соскочил легко, а старик упал, как ни старался Андреас его удержать. И толпа сомкнулась над ними, как воды над фараоновой ратью.

Тут Ренье увидел, что Якоб ван Ауденарде торопливо пробирается к помосту.

Не теряя времени, пикардиец изо всех сил заработал локтями: он разбил лицо крикуну в школярском плаще, швырнул об помост еще одного, растолкал остальных — и оказался рядом с другом раньше субдиакона.

Белый, как мел, Андреас пытался поставить старика на ноги.

— Быстрее, — сказал Ренье, — отведем мэтра в коллегию. Это отребье не посмеет сунуться за нами.

Подхватив старик под руки, они потащили его через толпу. Кое-кто из подстрекателей увязался за ними, но Ренье на ходу лягнул самого резвого в живот, и другие отстали.

Старик тяжело обвис на руках у молодых, ноги его волочились по земле.

Они втащили его в галерею, где собралось множество школяров, но у входа в здание пикардиец потянул товарища в сторону. Обогнув коллегию, они вышли на улицу Портных.

— Дети мои, подождите, — задыхаясь, сказал старый ученый. — Пожалейте мои кости, опустите меня на землю.

— Если угодно, мэтр, я живу неподалеку, — заметил Ренье. — Хозяйка моя — добрая женщина, в ее доме достаточно тюфяков, чтобы дать отдых вашим почтенным костям.

— Благослови Господь тебя и твою хозяйку! Только, сын мой, боюсь, мне и шагу не сделать, — ответил старик.

— Не беда! — сказал Ренье и взвалил его на спину, словно мешок с шерстью.

А Андреас, не проронив ни слова, пошел за ними.

Они вошли в дом, где жил теперь пикардиец, и оказались в светлой, чистой комнате. Деревянная ширма с потустертыми картинками жития блаженной Маргрит Лёвенской делила ее надвое: половину занимали выскобленный добела стол, три соломенных стула, большой сундук в углу и ларь с плетеной крышкой — напротив. Здесь же стояло тяжелое резное кресло из потемневшего дуба, с ножками в виде львиных лап и вытертой бархатной подушкой на сидении. В него Ренье по-хозяйски усадил мэтра, потом достал из сундука шерстяное одеяло и как следует укутал старика. Почтенной Kotmadam в доме не было, и не кому было попенять пикардийцу за самоуправство.