Шрифт:
Судьба Пушкина была предрешена. Впрочем, это помогало поэту осуществить давнюю мечту: отойти от всех дел и отдаться любимой поэзии. Он уже закончил две большие главы «Евгения Онегина» и был полон других планов.
Исподволь зрел замысел новой поэмы. Она посвящена цыганам, с жизнью которых Пушкин познакомился, живя в Кишинёве. Поддавшись уговорам главы цыганского табора, он прожил у него немало дней. Остался потому, что у старика была красавица дочь Земфира.
Взглянула она на него своими глазищами — и обожгла, очаровала, чертовка! Не мог совладать с собой. Даже забыл о красавице гречанке Сандулаке, которая ждала его в Кишинёве. Более двух недель пробыл влюблённый поэт в таборе, живя в шатре рядом с Земфирой.
Однажды он проснулся, а её нет. «Не суетись, парень, — успокоили его. — Бежала твоя красавица с молодым цыганом». Он помчался вдогонку, но куда там, разве догонишь!.. Тем и кончилась его цыганская любовь.
Ну чем не сюжет для поэмы! Остаётся только воплотить пережитое в стихах. Для этого не понадобится много времени.
В конце мая три района Новороссии — Херсонский, Елизаветградский и Александрийский — постигла беда: налетела саранча. Для сбора сведений о причинённых потерях туда был направлен Пушкин. Он не соглашался ехать, но друзья уговорили. По возвращении вместо отчёта он написал четверостишие:
Саранча летела, летела И села. Во все стороны посмотрела, Всё съела И опять улетела.Это был своего рода вызов поэта начальнику. И тут же он подал прошение об отставке.
— Возражения не будет, — сказал Воронцов.
Уезжал Пушкин из Одессы 30 июля. Накануне ему удалось увидеть Елизавету Ксаверьевну. Встреча была короткой, тайной.
— Прощай, мой друг! Не забывай! Да хранит тебя Бог. — Скупым жестом она перекрестила его. — Ты будешь писать?
— Непременно, — ответил он.
— Дай свою руку... Нет, левую.
Нащупав в темноте его палец, она надела кольцо.
— Что это? Зачем?
— Молчи. Это талисман, на память. Клянись, что с ним не расстанешься.
Это был перстень с чёрным камнем, на котором искусный резчик выгравировал еврейскую надпись о верности. Потом Пушкин напишет:
Там, где море вечно плещет На пустынные скалы, Где луна теплее блещет В сладкий час вечерней мглы, Где, в гаремах наслаждаясь, Дни проводит мусульман, Там волшебница, ласкаясь, Мне вручила талисман. И, ласкаясь, говорила: «Сохрани мой талисман: В нём таинственная сила! Он тебе любовью дан. От недуга, от могилы, В бурю, в грозный ураган, Головы твоей, мой милый, Не спасёт мой талисман. И богатствами Востока Он тебя не одарит, И поклонников пророка Он тебе не покорит; И тебя на лоно друга, От печальных чуждых стран, В край родной на север с юга Не умчит мой талисман... Но когда коварны очи Очаруют вдруг тебя, Иль уста во мраке ночи Поцелуют не любя — Милый друг! от преступленья, От сердечных новых ран, От измены, от забвенья Сохранит мой талисман!»— Ну что, барин, поедем? — поглядывая в сторону ещё не взошедшего солнца, спросил Пушкина кучер.
— Сейчас... сейчас...
В утренней тиши звонко били копыта о брусчатку. От моря веяло свежестью и доносился гул. Он хо тел оглянуться, посмотреть на то, что покидал, и, пересилив себя, не стал этого делать. Знал: всё осталось в прошлом.
Тогда же в дороге родились строки злой эпиграммы на Воронцова:
Полу-милорд, полу-купец, Полу-мудрец, полу-невежда, Полу-подлец, но есть надежда, Что будет полным наконец.Она облетела Россию, но мало кому было известно письмо Пушкина, в котором он совсем по-иному относился к недавнему своему начальнику. В нём, в частности, он писал: «Вхожу в эти подробности, потому что дорожу мнением графа Воронцова, так же как и Вашим, как и мнением всякого честного человека.
Повторяю здесь то, что уже известно графу Михаилу Семёновичу: если бы я хотел служить, то никогда бы не выбрал себе другого начальника, кроме его сиятельства; но, чувствуя свою совершенную неспособность, я уже отказался от всех выгод службы и от всякой надежды на дальнейшие успехи в оной».
Переписка Пушкина и Елизаветы Ксаверьевны продолжалась недолго. В начале 1825 года он получил от неё последнее письмо. Что она писала — неизвестно, но послание навеяло на поэта грустные мысли. Плодом их стало волнующее «Сожжённое письмо»:
Прощай, письмо любви! прощай: она велела. Как долго медлил я! как долго не хотела Рука предать огню все радости мои!.. Но полно, час настал. Гори, письмо любви. Готов я; ничему душа моя не внемлет. Уж пламя жадное листы твои приемлет... Минуту!.. вспыхнули! пылают — лёгкий дым, Биясь, теряется с молением моим. Уж перстня верного утратя впечатленье, Растопленный сургуч кипит... О провиденье! Свершилось! Тёмные свернулися листы; На лёгком пепле их заветные черты Белеют... Грудь моя стеснилась. Пепел милый, Отрада бедная в судьбе моей унылой, Останься век со мной на горестной груди...Вскоре после отъезда Пушкина Воронцов предложил Александру Раевскому подать в отставку, лишив его адъютантства.
В октябре 1825 года у Воронцовых родилась дочь Софья. «Доброжелатели» — были такие и в те старые времена — настойчиво искали сходства ребёнка с Пушкиным. Девочка действительно имела сходство... только не с Пушкиным, а со своей бабкой, доводившейся племянницей светлейшему князю Григорию Александровичу Потёмкину.
В октябре 1830 года на пороге приближающейся свадьбы, прощаясь с прежними увлечениями, Пушкин написал последнее стихотворение, посвящённое Воронцовой: