–  Жаль, - сказал Салтыков.
– Кстати, насколько мне известно, перешедшими к нам польскими землями придётся управлять тебе.

Репнин вспыхнул:

–  Но мне и без того хватает работы. Я генерал-губернатор Лифляндской и Эстляндской губерний. Кроме того, на мне всё ещё висит должность главнокомандующего армией.

–  Сочувствую, но придётся покориться: такова воля государыни. Что до должности главнокомандующего, - сделав паузу, продолжал Салтыков, - то о ней можешь забыть. То было временное назначение. Брестской армии больше нет, значит, не должно быть и командующего.

Репнин почувствовал, как в голове неприятно зашумело, сердце стало биться как бы рывками, временами пугающе затихая.

–  Тебе плохо?
– заметил бледность на его лице Салтыков.

–  Ничего, скоро пройдёт.

–  Воды принести или водки? Со мной иногда тоже такое бывает. Но я лечусь водкой. Полбокала залпом - и как рукой снимает. Эй, человек, - крикнул он за дверь, - быстро подать водки! Мигом!..

Не прошло и минуты, как появились два лакея с подносами, на которых была водка и холодная закуска.

–  А это зачем?
– сердито глянул он на закуску.
– Я просил только водки.
– Он сам налил в бокал водки и сунул в руки Репнину.
– Пей, князь, выпьешь до дна и сразу почувствуешь, как станет легче.

После водки Репнину и в самом деле стало лучше, перебои в сердце прекратились.

–  Может, ещё?
– предложил Салтыков.

–  Нет, нет, пусть ваши люди лучше помогут мне дойти до кареты. Я должен поехать домой.

–  Тогда не буду задерживать. Но помни: в воскресенье жду вместе с супругой.

Слуги готовы были донести гостя на руках, но делать этого им не пришлось: Репнину хватило сил самому дойти до кареты.

Когда он подъехал к своему дому, то снова почувствовал себя плохо. Выпитая по настоянию Салтыкова водка ударила в голову, и он смог добраться до своей комнаты только с помощью камердинера. Княгиня, пришедшая к нему, ужаснулась:

–  Боже, да ты, кажется, пьян! Как это тебя угораздило?

Репнин рассказал ей о сердечном приступе, случившемся с ним во время встречи с графом Салтыковым. Наталья Александровна расстроилась не на шутку.

–  Раньше ты жаловался только на головные боли, а теперь и сердце... Может, за доктором послать?

–  Не надо доктора. Всё уже позади. Только горит желудок. Ведь после водки я ничего ещё не ел.

–  Сейчас распоряжусь. Только не знаю, чего тебе принести. Скоромное нельзя - Рождественский пост начался. Может быть, икру с булочкой да кофею горячего?

–  Пожалуй, кофею выпью, - согласился князь.

После кофе и булочки с чёрной икрой ему стало гораздо лучше. Успокоившись, Наталья Александровна принялась расспрашивать о том, что нового довелось узнать ему в городе.

–  Новость одна, но такая плохая, что, наверное, из-за неё у меня сердце чуть не остановилось, - сказал князь мрачным голосом.

–  Что произошло?

–  Случилась величайшая несправедливость: не стало больше Польского королевства. Его решили поделить между собой три великие державы, в том числе и Российская империя. На карте Европы этой страны больше не будет.

–  Тебя это расстроило?

–  Расстроило - не то слово, меня это убивает. Помнится, - продолжил князь с возрастающей горячностью, - ещё не очень давно я спорил, доказывал графу Безбородко, нашему первому министру, что нельзя делить страну между более сильными державами как пирог, что Польша наш естественный союзник, народ её имеет с русским народом общие славянские корни, но граф не внял моим советам. Хуже того, как бы в отместку за мои убеждения земли, которые после раздела Польши переходят к России, решено передать под моё управление. Салтыков говорит, что уже и указ заготовлен. Осталось только его подписать. А сие убьёт меня окончательно.

–  Ты слишком близко всё берёшь к сердцу, - мягко заговорила Наталья Александровна, касаясь его руки.
– Ты же не виноват в том, что случилось с Польшей. Пусть переживают другие, а твоя совесть чиста.

–  Я в этом не уверен.
– Репнин пересел на оттоманку и, как бы исповедуясь, продолжил: - В молодости, будучи послом в Варшаве, я относился к полякам с той же высокомерностью, с тем же неприкрытым желанием согнуть их в бараний рог, как и некоторые нынешние дипломаты и политики. Представь себе такую картину. Идёт сейм. В зале самые знатные представители польского населения. Здесь же присутствуют иностранные послы, приглашённые в качестве гостей. Как всегда, на своём почётном месте находится король. А твой нынешний муж, которым ты порою восхищаешься, забыв об уважении к столь высокому собранию, сидит перед всеми с покрытой головой и голосом, от которого отдаёт самодержавностью, по-русски читает текст декларации российской императрицы, в которой её величество требует от польских властей, что они должны делать... В те минуты я был страшно горд от мысли, что именно мне было дозволено огласить сей судьбоносный документ. Теперь же, при вспоминании об этой сцене, мне становится ужасно стыдно.

–  Зачем ты всё это рассказываешь? Хочешь убедить меня, что ты хуже, чем я о тебе думаю? Но это тебе не удастся. Я люблю тебя и буду любить всегда.

–  Нет, милая, я не хочу, чтобы меня разлюбила. Упаси Боже! Я всего лишь хочу подготовить тебя к тому, чтобы ты правильно поняла решение, которое я принял.

–  Какое решение?

–  Я решил обратиться к императрице с прошением об увольнении со службы на покой по старости и плохому состоянию здоровья.

Наталья Александровна посмотрела на него долгим смеющимся взглядом.