Чтобы не затягивать рецензирование, пришлось сразу же оставить все другие дела и приступить к изучению методички. Вечером я забрал материалы домой и смотрел их до полуночи, чем заслужил неудовольствие Марины.

То, что довелось обнаружить при тщательном изучении записки и карт, поразило и расстроило меня. Утром я пришел на работу на час раньше и до обеда сличал данные, приведенные в отчете Беленького, с теми, какими располагал я, вновь и вновь анализировал его работу и не переставал удивляться. К полудню все сомнения рассеялись: на этот раз мне пришлось иметь дело с необычайно слабой работой, местами попахивающей даже халтурой.

Беленький во второй половине дня принес мне остатки отчета, спросил: «Ну как?» Я, не встречаясь с ним взглядом, ответил: «Потом». И он ушел.

Снова пришлось сидеть с отчетом до ночи. Одних только неувязок между текстом, каталогами опорных точек и картами нашел больше сотни. Встречались совсем анекдотичные ошибки: известные скважины, например, были нанесены на карту совершенно в других местах. Я уже молчу о кавалерийском стиле Беленького — «галопом по Европам», не распространяюсь особенно ни о безграмотных вещах, спрятавшихся в пухлой словесной шелухе, ни о том, что автор не потрудился хоть чуть-чуть, хотя бы походя, рассмотреть специфику Северо-Востока применительно к своей теме. Как никогда мне было совершенно ясно, что отчет требует серьезной доработки, а некоторые его главы, на мой взгляд, нуждались в переделке, карты также нужно было еще доводить и доводить до ума. Сдать отчет в заканчивающемся году невозможно. Нет сомнений.

«Ну ничего, — думал я, засыпая, — у Нолика просто нет опыта. Завтра мы вместе разберемся что к чему… Помогу ему кое в чем… идею насчет районирования мерзлой зоны подкину… Ничего, как-нибудь выкрутимся…»

Утром я позвал Беленького и, волнуясь, начал показывать, что, где и почему у него не так. Терпеть не могу разжевывать людям очевидные их недостатки, вот уж где лишен я педагогических способностей. Оттого и волновался.

Арнольд слушал и молчал. А я, весь потный, переходил от одного замечания к другому, сбивчиво развивал самые важные мысли и светился участием и дружелюбием.

Но с какого-то момента я заметил, что молчание Беленького — это не молчаливое согласие с рецензентом, не готовность, сгорая от стыда, исправлять все ошибки и неувязки, которые и обсуждению-то не подлежат, совсем нет, я вдруг понял, что Арнольду скучно слушать меня. Даже какая-то снисходительность сквозила в том, как он, свободно развалясь на стуле, косил глазами в свой отчет; в мои замечания и, уверен, ничего не видел.

— Ну, хорошо хорошо, — несколько усталым тоном перебил меня Беленький, мол, поболтал — и хватит, теперь дай мне сказать. — В отзыве, я надеюсь, всего этого не будет. Ну а в общем как? Четвертак, надеюсь, мне поставишь?

Я растерянно посмотрел на него: «Издевается, что ли?» Но Арнольд был серьезен и даже чуточку грустен.

— Понимаешь, Паша, экономия большая. Премия приличная наклевывается. Понимаешь? А без хорошей оценки накроется премия.

Теперь я заерзал на стуле от удивления. Вот это да! Ну, дает!

— Ты, Арнольд, наверное, не понял меня. Речь-то идет о до-ра-ботке отчета, то есть о том, чтобы не просто запятые расставить по моим замечаниям, а о том, что отчета в этом году тебе не сдать. Просто ты не успеешь исправить все как надо. И даже если ты плотно посидишь, конфетка из этого отчета, боюсь, уже не получится, сколько ни дорабатывай. Неужели тебе это самому не ясно? Извини, но я не верю, что ты не понял меня… Но если так, то, чтобы до конца было ясно, я тебе смогу с легким сердцем поставить три балла. Но не сейчас. Сейчас не могу. Потом. Когда ты все исправишь. Но никак, Арнольд, не больше. Просто никак.

Беленький покраснел и, глотая слова, проговорил:

— Как это? Не понял… Не понял… Что же, ты сейчас отрицательный отзыв напишешь?

— Нет, я же тебе говорю: исправишь все — и отдавай отчет в фонды.

Вот когда сдали нервы у Беленького. Лицо его пошло пятнами, рот ощерился, и Арнольд стал похож на воинственного вожака павианов. Он сразу сорвался на крик, слюна проскочила сквозь щербину в его зубах и угодила мне на щеку:

— А больше ты ничего не хочешь?! Ты хоть соображаешь, что ты предлагаешь?! Мало того, что ты мне такую свинью подложишь! Этого тебе мало? Нет, ты еще план экспедиции по отчетам намерен сорвать!

— Послушай, Арнольд, — я через силу старался говорить спокойней. — Не брызган на меня слюной — это во-первых. А во-вторых, неужели тебе на самом деле хочется спихнуть халтурный отчет? Ведь ты сам мечешь икру на техсоветах по поводу плохих отчетов.

Беленький не ответил, люто глянул на меня, развернулся и хлопнул дверью.

— Побежал подмогу искать. Держись, Павел Родионович! — заметил Женя Голиков.

— Ну почему люди не могут мирно жить? — послышался вздох чертежницы Риммы.

Никто не ответил ей — почему.

Примерно через час меня вызвал главный. Геннадий Андреевич родился «главным». Я так думаю, где бы он ни работал, он обязательно был бы «главным». Доказательство тому, что его за глаза все звали не по фамилии, не по имени-отчеству, а только главный, и никак иначе.

Все в нем соответствовало этой должности, все было значительным: и высокая осанистая фигура, и выразительный профиль с прямым, будто выточенным носом, и темные влажные глаза, внимательно выглядывающие из глубоких глазниц, и черные крылатые брови, сросшиеся на переносице, и усики, ниточкой прижатые к губе, и прямые, четкие височки с проседью, и голубоватой белизны рубашка в дорогой темно-зеленой оправе бельгийского костюма, и галстук, в тон костюму.