Быстро сбежались под хрущевскую крышу охочие до услужения люди из цеха «литтворцов», все ближе прислоняясь к выгодному авторитету. Все происходило почти в той же манере, что и сегодня. Было противно тогда, противно и сейчас. При Сталине «инженеры человеческих душ» создавали культ личности, при Хрущеве и Брежневе — авторитет руководителя, сегодня слюнявят лики дающих деньги и… ордена.

Хрущев толкнул сталинский государственный корабль в штормовое море реальной жизни, и он, этот корабль, стал терпеть крушение за крушением. Партаппаратная команда заголосила. Триумвират действительной власти, выраженной в объединенном аппарате партии и карательных органов, хозяйственного аппарата, совокупного ВПК, решил вернуть проржавевшую посудину в тихую бухту, названную потом «застоем», подобрав и соответствующего капитана — Леонида Брежнева.

Пришло время без числа.

С 1969 года мое положение резко изменилось. Начальника по отделу пропаганды Степакова направили послом в Югославию. Вскоре раздался телефонный звонок первого помощника Брежнева Георгия Цуканова. Он поздоровался и вкрадчиво спросил:

— Ну, как теперь будем показывать деятельность Леонида Ильича?

Я, конечно, почувствовал подвох. Простой, кажется, вопрос, но содержание было «богатое». В нем — и неудовлетворение работой моего предшественника, и прощупывание моих настроений, и приглашение к разговору на эту тему. В голове замелькали варианты ответа. Остановился на очень простом, но тоже многозначительном. Я ответил:

— В соответствии с решениями ЦК.

— Ах, вот как, ну-ну.

Мало сказать, что Цуканова не удовлетворила казенность ответа. Он ждал вдохновения, энтузиазма, «новаторских» и «смелых» предложений! Я понял, хотя и не сразу, что в ЦК мне не работать. Наверное, это чувство постоянного ожидания отставки и подвигло меня к поведению, порой выглядевшему как вызов или донкихотство. Об этом расскажу дальше.

Интуиция не обманула. Меня не только не утвердили заведующим отделом, а в конце концов освободили от работы в ЦК. Но это случилось через четыре года после освобождения Степакова. Никак не могли подобрать нового руководителя.

Уже будучи в Канаде, я внимательно наблюдал за сотворением очередного фарса, к участию в котором меня приглашал Цуканов. Снова загрохотали барабаны. Быстро нашлись и люди, готовые подхалимничать, лгать и лицемерить. Из Брежнева, умевшего только расписываться, сделали выдающегося писателя, ему дали Ленинскую премию в области литературы. Книги изучались в системе партийной учебы. Хвалили наперебой. В Казахстане создали по книге, кажется, о Малой земле, ораторию. В Малом театре шла пьеса по брежневской автобиографии. Заведующий отделом пропаганды ЦК Тяжельников отыскал в довоенной заводской малотиражке заметку о молодом Брежневе и под громкие аплодисменты зачитал ее на съезде партии. Первый секретарь Краснодарского крайкома Медунов говорил о том, что народная любовь к Брежневу «неисчерпаема», что он «с гениальной ясностью раскрыл» и т. д.

Эта книга «не слишком велика по объему, но по глубине идеологического содержания, по широте авторских обобщений и взглядов стала большим событием в общественной жизни. Она тепло отозвалась в сердцах советских людей, получила восторженные отзывы фронтовиков». Так охарактеризовал книгу секретарь Ставропольского крайкома партии Михаил Горбачев.

Так говорили и другие руководители. Лавина бреда катилась по стране. Как будто все посходили с ума.

Из ЦК нам в посольство тоже пришло указание проработать книгу Брежнева в системе партийной учебы. Было сказано, что семинары на эту тему должен проводить лично посол. Я не стал этого делать. Но вдруг пришла бумага за подписью Максудова, который курировал в МИДе пропагандистскую деятельность посольств. Там расхваливались многие посольства, особенно в США, Англии, Франции, за блестящую организацию работы по изучению «эпохальных теоретических произведений Брежнева». В записке сообщалось о том, какое глубокое впечатление эта книга произвела на коллективы посольств, как она помогает в конкретной работе и теоретическом осмыслении современности. Короче говоря, несусветная околесица. А в конце было сказано: единственное посольство, где до сих пор не проведены занятия на эту тему, — это посольство в Канаде. И примечание: там послом работает Яковлев. В общем, тявканье догоняло меня и в Канаде.

Я попросил заведующего бюро АПН Виктора Михеева, доктора наук, профессора, провести семинары, а советника-посланника — подписать телеграмму, что таковые состоялись. Во время очередного отпуска зашел к первому заместителю министра Василию Кузнецову, а потом в международный отдел ЦК к Вадиму Загладину, чтобы спросить, откуда ветер дует. Оба заверили меня, что это идет от дурости.

В общем, мне повезло. Не отправь меня Брежнев в Канаду, то и я наверняка втянулся бы в эту непролазную грязь.

Как и Хрущев, Брежнев начинал гораздо скромнее, чем вел себя на финише абсолютной власти. История демонстрировала свою иронию и коварство и на этих деятелях советской системы. Попляшет она потом и на фактах прихода к власти «живых мертвецов» — Андропова и Черненко, показывая свое презрение к большевистской системе — уродливой и бесчеловечной.

Если не считать горбачевский период, то время Брежнева я знаю, пожалуй, лучше, чем другие периоды моей политической жизни в ЦК. Теперь я был ближе к власти, чем раньше, участвовал в подготовке многих документов для ЦК, докладов для секретарей и членов Политбюро, в том числе и для Брежнева.

Начну с самого начала прихода Брежнева к власти. Не успел я отправить Суслову проект передовой статьи в «Правду» о Хрущеве, как утром 14 октября, когда все томились в ожидании результатов пленума, мне позвонил Андрей Александров-Агентов, помощник Брежнева, и попросил зайти. Он предложил поучаствовать в подготовке речи для Брежнева на встрече с космонавтами. Так я узнал, что новым «вождем» будет Брежнев.

Вот так и случилось, что мне пришлось писать и прощальную статью о старом «вожде», и заздравную — о новом.