Павлов сжал зубы.

— Все равно, если даже она не узнает, то почувствует.

Широков поспешил сменить тему разговора.

— Зачем им сено? У них же нет коров.

— Для лошади, — объяснил Павлов. — Они держат мерина — в распутицу очень удобно.

Подъезжая к дому, Широков заметил машину Илзе. Она ждала его в гостиной.

— Что-то случилось? — спросил Широков. — Почему ты здесь?

— Я не могу зайти в гости к старому другу?

— Почему же? Можешь. Только раньше ты этого никогда не делала. — Он сел в кресло. — Так что же, все-таки, произошло?

— Надо когда-то начинать. — Она подошла к Широкову и уселась к нему на колени.

— Ты что?! — опешил он.

Илзе страстно, как в кино, приникла к его губам. Широков не мог отдышаться от жаркого поцелуя и удивления.

— Я тебе нравлюсь? — спросила Илзе.

Широков смешался.

— Как тебе сказать…

— Почему у тебя нет женщины, Широков?

— Откуда ты знаешь, что нет?

— Я никогда не видела рядом с тобой женщин.

— Может, у меня другая сексуальная ориентация. Она снова приникла к Широкову.

— Нет. Я бы это почувствовала.

— Позволь мне встать, — попросил Широков.

Он спихнул ее с коленей и отошел в угол, налил себе из красивого графина.

— Так что тебе надо?

— А ты обещаешь сделать, что я попрошу?

— Сначала попроси.

— Убей Павлова, — попросила Илзе.

Широков поперхнулся виски.

— Это же сейчас просто, — сказала Илзе. — Все подумают, что убили из-за денег.

Широков подошел к креслу.

— Погоди-ка… — Он сел, попытался осмыслить услышанное. — Ты хочешь, чтобы я убил твоего мужа и моего лучшего друга?

— Ну, да, — подтвердила Илзе. — Если он умрет, я не буду претендовать на основной капитал. Все достанется тебе.

— Это здорово, — обрадовался Широков. — Но как ты это себе представляешь? Нож, пистолет, яд? Что ты предпочитаешь?

— Зачем? — искренне удивилась Илзе. — Есть люди, которые это делают так, что никто не узнает.

— В самом деле? — удивился Широков.

— Да.

— Ну, тогда, конечно, все в порядке. А почему ты обратилась ко мне?

— Я хотела к Егорову, но его убили, а больше мне не к кому. Я бы это сделала сама, но у меня не хватает духу. Значит, договорились?

— Есть одна маленькая проблема, девочка.

— Какая?

— Дело в том, что я не убиваю друзей.

Илзе посмотрела на него и поняла вдруг, как глупо, как наивно было обращаться к Широкову с подобной просьбой. Но обида и ненависть жгли ей сердце, лишая разума. Она заплакала.

— Но что мне делать? Убить себя?

Широкову стало не по себе.

— Упаси Бог, Илзе, успокойся. Этот безумный бред, я могу отнести сугубо на счет твоего психического, — он подобрал слово, — утомления. Езжай домой, отдохни. Может, все рассосется само собой.

— Не рассосется. Ты же понимаешь, Широков, так дальше продолжаться не может.

— Не понимаю.

— Понимаешь. Он ненавидит меня, совсем сбесился. Даже фашисты так изощренно, садистки не издевались над партизанами.

— Как? — удивился Широков.

— Он играет Бетховена!

Широков растерялся.

— Подумаешь, Бетховен.

— Пожалуйста, Широков, сделай что-нибудь! А я тебе тебе за это все, что ты хочешь, сделаю! — Илзе упала на колени, напомнив ему даму под вуалью. — Он погладил ее по голове.

— Этого не надо. Я, естественно, не могу тебе обещать, что сделаю то, что ты требуешь. Но я обещаю подумать…

— Подумай, Широков, пожалуйста! — … подумать, — продолжал Широков, — как исправить положение.

— Его можно исправить только одним способом.

— Я же сказал — обещаю подумать.

Далеко в глубине лифтовой шахты вспыхивала звезда электросварки. Рабочий в защитной маске сваривал на дне арматуру. Конструкция представляла собою решетку приваренными к ней остро заточенными стальными прутьями, остриями вверх. Рабочий снял маску. Острый клин света осветил лицо Левко.

На девять дней Червонцу устроили фуршет в «Вертепе». Бежин был грустен, соответственно событию, синяк под глазом был аккуратно запудрен. Вокруг ходили незнакомые люди, выпивали, закусывали, разговаривали и улыбались. Он разыскал среди них Илзе. Она обернулась, почувствовав его взгляд, нахмурилась, пытаясь разглядеть его издалека.

— Ты что такой хмурый? — спросил Широков.

— Поминки, же. Вхожу в предлагаемые обстоятельства. Если надо, я даже заплакать могу. — По лицу его покатились крупные слезы.