– Уберите ее от моего сына! – визгливо закричала Ирина. – Это все ты! Дрянь! – она ударила меня по лицу. – Ты виновата в случившемся! Я никогда не прощу тебе, если он умрет!

– Девушка, – один из полицейских взял меня за локоть, – пойдемте. Я отвезу вас в больницу.

Я подняла на него полные благодарности глаза и покорно побрела к машине. Он усадил меня на переднее сиденье, сам сел рядом. Открыв бардачок, достал фляжку и всунул в мои ледяные руки.

– Пей, – из горлышка пахнуло алкоголем. – Коньяк. Давай, девочка, тебе станет лучше.

Я непонимающе посмотрела на блюстителя порядка. Что это? Жест доброй воли? Или мне в провожатые достался алкоголик?

– Я не пью, ты не подумай, – рука, которая еще десять минут назад крепко удерживала меня, легко поворачивает ключ зажигания. – У меня сегодня день рождения. Ребята перед сменой подарили.

Я оглядываю его. Немолод, небрит, волосы давно поседели, на щеке побелевший с годами шрам. Уставшие глаза. Наверное, одинок, раз работает в ночную смену, да еще в свой день рождения.

– Эх, вы, молодежь… Не щадите ни себя, ни близких. Покупаете дорогие игрушки, да чтобы лошадей побольше, а управлять толком не умеете…

Я чувствовала, что ему чертовски надоела его работа с ее издержками, например, как сейчас, в виде необходимости разбираться в драме вчерашних подростков. Но, не смотря ни на что, он был добр ко мне.

– Как вас зовут?

– Николай Михайлович. Ты коньяк-то выпей, трясти перестанет, – кивнул он, не отрываясь от дороги.

Я даже не заметила, что дрожу.

Обжигающий напиток заставляет ловить воздух ртом.

– Где ваш коллега? – прохрипела я.

– Остался на месте ДТП, заканчивает работу, – мой проводник замолчал. – Любишь этого парня?

Я неопределенно пожала плечами, оставляя ответ на вопрос на усмотрение Николая Михайловича. По телу, наконец, разлилось тепло, озноб прошел, но я все же сделала еще один небольшой глоток, прежде чем закрутить крышку непослушными пальцами.

– Значит любишь. Жених?

– Он – моя жизнь, – отрезала я и отвернулась к окну, прислонившись лбом к тотчас запотевшему от дыхания стеклу.

Пошел дождь, и тьма сразу будто бы сгустилась, лишь по салону бродили синие огни проблескового маячка скорой, да ночь взрывалась воем сирены, оповещая о нашем кортеже. Спустя час я сидела в приемном отделении Института имени Склифосовского, поджав под себя ноги, на неудобном железном стуле. Мимо сновали медсестры, распределявшие вновь поступивших, и врачи, перемещавшиеся между смотровыми. Макса забрали на операцию, исход которой определить мог лишь сам Бог, да профессионализм хирургов. Ирина мерила шагами приемное отделение, обзванивая знакомых медиков. Она почему-то думала, что деньги смогут что-то решить. Рядом со мной присела медсестра, дежурившая в эту ночь на посту. Я продолжила смотреть в одну точку, игнорируя соседство.

– Дай мне осмотреть твои руки, девочка.

Ей было около сорока, но такое обращение из уст этой блондинки, мне показалось более чем уместным, и я послушно протянула ей саднившие ладошки. Когда я успела ободрать кожу? Наверное, все же упала, пока бежала к любимому, застывшему сломанной куклой на асфальте. Руки женщины, одетой в розовую форму умело обрабатывали мои царапины.

– Как… – голос звучал сипло.

– Операция? Я не могу тебе сказать, сколько она продлится. С ним сейчас лучшая бригада врачей.

Ее слова были слабым утешением. Я никогда ничего не просила для себя, сомневаясь в существовании высшей силы, но Макс был настолько светлым человеком, что допустить мысль, что и он недостоин участия Всевышнего, казалось абсурдом. Я закрыла глаза, молясь, чтобы Бог не оставил дорогого мне человека…

Допустить повторение того безумия сейчас? Никогда. В конце концов, теперь я знаю, что Макс жив. Более того, с годами стал наглой скотиной, ворвавшейся в мою привычную жизнь, в который раз перевернув все с ног на голову. Он ничем не лучше своей матери, которая с легкостью ломала судьбы людей. Ирина всегда была очень убедительна, но я так и не смирилась с тем, что услышала. Конечно, где я, девочка из детдома, и где они, с их огромным загородным домом, обширным автопарком и прислугой. Но придумать такое, чтобы отвадить меня? Невыносимая жестокость. Тогда, в Склифе, в ожидании результатов операции я забылась тревожным сном, проснувшись от того, что меня за плечо тронул мужчина в белом халате. На мой вопрос о состоянии Максима, он лишь опустил глаза, и я поняла, что моя жизнь окончательно закончилась. Врач говорил что-то о травмах несовместимых с жизнью, но я была словно в тумане. Я поднялась со своего места и отправилась домой, где все напоминало о человеке, которого у меня отобрали той ночью. Разузнать что-то о похоронах я не смогла, за ворота дома родителей Макса меня не пустили, хотя я и провела там не один час, сбивая кулаки в кровь. Мои попытки не увенчались успехом. Потом ко мне вышла Ирина, облаченная в узкое черное платье, перчатки и очки на пол-лица. Идеальный образ итальянской вдовы. Ледяным тоном эта невозможная женщина приказала мне убираться от порога ее дома, обвинив меня в смерти любимого сына, словно забыв о том, что лично инициировала нашу с Максимом ссору. Ирина не позволила мне попрощаться с единственно важным человеком в моей жизни, солгав о его смерти. То темное время наполнено страданием, попытками понять, как жить дальше. Мне удавалось отгонять от себя мысли о самоубийстве только благодаря знанию, что Макс бы никогда не одобрил такого поступка. Я приняла решение уехать, чтобы спустя десять лет узнать, что все было лишь куском большого снежного кома с названием ложь?

Черт! Я мотнула головой, прогоняя бессвязные обрывки воспоминаний, мыслей, – все, что мне напоминало о Максиме Крылове. Его Вера умерла десять лет назад, и новая я никогда не даст шанса на воскрешение. Моему отражению не победить в этой борьбе.

– Ты – Ангелина Йоффе, безжалостная стерва, ты не имеешь права на слабость в виде чувств к бывшему любовнику, – я резко поднялась, пресекая попытки пожалеть себя. – Взять себя в руки!

Вот только почему следовать привычным приказам в этот раз так сложно?