Шрифт:
– А нет ли здесь каких-нибудь его родственников, людей, готовых помочь вдове Августина, если я обращусь к их чувствам? – спросила Мюйрин.
Локлейн нахмурился, почувствовав, как прошлое снова всплывает в его жизни.
– Только его двоюродный брат Кристофер из соседнего поместья Духары. Он уехал в Европу, и его не будет здесь какое-то время, по крайней мере я так думаю. Он такой же транжира, каким был Августин.
В этот момент в комнату вошла Циара и, услышав слова брата, уронила простыни и одеяла, которые принесла.
– В чем дело? – раздраженно спросил Локлейн, смущенный неуклюжестью сестры.
– Н-н-ни в чем, – ответила она. – Я просто была неосторожна.
– Правда, Локлейн, ведь ничего не пострадало, – переубеждала его Мюйрин, поднимая постельное белье, тогда как Циара стремительно вышла из комнаты. – Послушайте, вы ведь ее обидели. И все из-за меня, – сердито сказала она. – Ей, наверное, очень нелегко. А я, в конце концов, совершенно незнакомый ей человек, которого она должна приютить.
– Знаю, знаю. Она подчас ведет себя странновато в последнее время. Ей следовало выйти замуж, растить детей. Было бы в чем применить всю ее… ну… аккуратность, что ли, ее скрупулезность. Видите ли, она любит, чтобы все было идеально, а теперь даже больше, чем обычно.
– Что ж, может быть, ей не сделал предложение именно тот мужчина? – скользнув по нему взглядом, сказала Мюйрин, быстро расстилая постель.
– В том-то и дело. Она была очень красива. За последние три года она так изменилась, что я с трудом узнал ее, когда вернулся домой. Многие делали ей предложение, но она всем давала от ворот поворот. Даже мой друг Роберт, который работал в поместье кузнецом, просил ее руки. Она отказала ему, и он уехал с разбитым сердцем, – объяснил Локлейн и покачал головой как бы из сочувствия к другу.
– А где же Роберт теперь?– спросила Мюйрин. Она наклонилась, раскладывая одеяла одно за другим, чтобы получилась уютное спальное место.
– Я не знаю точно. В одном из соседних поместий. Он много разъезжает, то здесь, то там.
– Может, мы когда-нибудь воспользуемся его услугами, если вы его найдете, – добродушно предложила Мюйрин.
– Ну, лошадей у нас мало, всего лишь парочка рабочих коней для вспашки, но для ремонта поместья он подойдет нам как никто другой.
– Он женат?
– Нет, и никогда не был.
Локлейну не нравилось обсуждать странное поведение своей сестры с посторонним человеком. Пока Мюйрин не успела задать следующий вопрос, он вышел в кухню и подошел к камину. Там он наполнил горячей водой бутылки и положил их в каждую из трех постелей.
Мюйрин закончила стелить и села с Локлейном и Циарой за стол пить чай. У нее сильно болела голова.
Локлейн посмотрел на ее бледное лицо и взъерошенные волосы и предложил:
– Почему бы вам не пойти спать?
– Нет-нет, думаю, сначала нужно просмотреть эти бухгалтерские книги, – ответила Мюйрин, взяв свою чашку и сев у огня.
Локлейн решил оставить ее в покое на некоторое время, чтобы она могла остаться наедине со своими мыслями. Он пошел в свою комнату, чтобы распаковать сумку и выложить вещи, пока Циара мыла посуду.
Она так громыхала тарелками, что Локлейн изредка поглядывал, чтобы убедиться, что она не разобьет всю посуду, какая у них есть. Она так сильно скребла по ней, словно хотела соскоблить узор с каждой тарелки. Наконец он подошел к тазу и, взяв в руку полотенце, стал брать из рук сестры тарелки одну за другой. Он тщательно вытер их перед тем, как сложить на место в дубовый сервант – самый впечатляющий в комнате предмет мебели, которая, правда, вся была отличного качества.
Мюйрин какое-то время смотрела на них, а потом заметила:
– Должна сказать, здесь очень неплохая мебель. Это ваш отец ее делал?
– Мы никогда не знали ни отца, ни матери. Потеряли их, будучи еще совсем маленькими, – коротко ответил Локлейн, давая понять, что она задела сферу жизни, в которую он не хотел ее посвящать. – Что касается мебели, я сам ее сделал. Изначально я учился на плотника, пока не решил, что гораздо важнее получить надлежащее общее образование, и стал изучать бухгалтерию и все прочее.
Циара пронзительно взглянула на брата. Не сказав ни слова ни ему, ни Мюйрин, она ушла в свою комнату и закрыла дверь.
Мюйрин залилась краской.
– Простите, я не знала.
Она снова погрузилась в свои бумаги, увидев, что взгляд Локлейна стал тяжелым, как гранит.
Он закончил вытирать тарелки, упрекая себя за то, что был гак груб с Мюйрин, и за то, что не рассказал ей всю правду о своих родителях. Он оправдывал себя тем, что не хотел ее смущать еще больше, чем раньше, своей бедностью. Слово «незаконнорожденный» было таким ужасным…