За соседним столиком тоже творились мерзости. Там рядом стояло искусственное дерево, ri к нему был привязан Стинг. Все его тело было утыкано мелкими стрелами. Голые и уродливые директора звукозаписывающих компаний расположились в нескольких футах от дерева, их бледные жирные тушки были густо покрыты каким-то рисунком, похожим на племенную раскраску индейцев бассейна реки Амазонки. Только, в отличие от индейцев, у которых раскраска всегда была яркой и разноцветной, эти узоры смотрелись кошмарно и пакостно – потому что их нарисовали говном. И вот эти злодеи, сплошь в говне с головы до ног, пуляли в Стинга маленькими стрелами, выдувая их через трубочки. Кровь стекала из ран и собиралась в алую лужу у ног певца. Двое карликов в грязных макдональдовских фартуках выуживали из этой кровавой лужи золотые монеты и кидали их в большой дерюжный мешок. Я сразу же догадался, куда пойдут эти деньги: на производство оружия, которое потом продадут диктаторам в странах третьего мира. Боб Гелдоф с завистью глядел на своего истязаемого приятеля, держа под мышкой большую сумку с нераспроданными записями. Упавший нимб был как ошейник на его тощей шее.

Конечно, все знают, что порнография существует, но когда ты идешь по вполне респектабельной улице, и вдруг видишь там магазин «ТРАХНИСЬ ПРЯМО СЕЙЧАС», и заходишь туда, и берешь с полки «Садистские изнасилования», и покупаешь его, словно это журнал по классическим мотоциклам пятидесятых, и приносишь его домой, где жена и дети, чтобы расслабиться как-нибудь вечерком – это наводит на определенные мысли. Нехорошие мысли, тревожные. Когда миссис Гилчрист учила нас азбуке в первом классе, в далеком 58-м году, могла ли она представить, что ее юные ученики в будущем употребят эти знания для таких целей?

Мое внимание привлекают другие названия: «Свеженькие пизденки», «Большая дырка», «Анальный секс для начинающих». Z уже стоит у кассы, расплачивается. Насколько я вижу, он выбрал где-то с полдюжины журналов. Беру с полки журналы, привлекшие мое внимание, изучаю информацию на обложке. Написано, разумеется, по-английски. Английский – международный язык порнографов. В конце концов, возвращаюсь к «Садистским изнасилованиям» и даже пытаюсь найти в этом некую иронию. Вы, наверное, думаете: «Ну и что тут такого? Подумаешь, порножурнал. Он что, в первый раз в порношопе?» Но не забывайте, что я – пресвитерианин, а наша церковь упорно пытается игнорировать само существование секса. (Боюсь, что в последней фразе я несколько преувеличил и переборщил с иронией.) И я держу в руках голые факты: никаких отговорок, никакого прикрытия, никаких обиняков – название сразу дает представление о содержании, четко, ясно и недвусмысленно.

Фотография на обложке: молодая женщина, связанная и с кляпом во рту. Из одежды на ней – только черная полумаска, прилегающая к лицу. Она лежит на животе, на столе, лицом к зрителю. Голый тучный мужик насилует ее сзади, но куда именно – непонятно: то ли в задницу, то ли традиционным способом. Он намотал на руку прядь ее волос и, надо думать, неслабо дернул, потому что голова у нее запрокинута, шея напряжена. Ее лицо исказилось от боли – маска скрывает только верхнюю часть лица, так что можно понять выражение, – и можно с уверенностью предположить, что ее насилуют в задницу. Еще один голый мужик стоит рядом и держит в руках палку. Только теперь я замечаю, что спина у женщины – вся в синяках. Кожа местами разодрана. Идет кровь. Но взгляд упорно цепляется за лицо, искаженное болью. Оно и сейчас стоит у меня перед глазами, хотя пока я собрался все это записать, прошел не один час.

Если бы мужчины могли рожать, стали бы они вот так обращаться с другим человеком? Может быть, это стремление причинить боль и унизить тоже проистекает из нашего извечного желания осуществиться как личность, обрести смысл и прикоснуться к процессу истинного сотворения – в чем нам, мужикам, всегда было отказано и всегда будет отказано? И вот я пытаюсь себя убедить, как это здорово и замечательно, что у нас есть хотя бы какой-то анклав язычества, куда мы, мужчины, можем прийти поклониться первобытной богине. Но убедить себя не получается.

В дальнем углу – Майкл Джексон. Лицо – как тонкая маска из бумаги поверх хрупких костей. Вены почти прозрачные, так что видны красные и белые кровяные тельца. В его глазах отражается путь человека, что путешествует по лабиринту своих потаенных снов. Майкл – из тех фантазеров, кто заново изобретает мир внутри криогенных эмоциональных эскизов, замкнутых на себе; мужчина, пожелавший навечно остаться незрелым мальчишкой. Но его либидо все же вернуло его к настоящей жизни. Потому что придуманный мир еще ни разу не выстоял против армий реальности. Майкл сидит в одиночестве. Денежные вампиры его не трогают – должно быть, боятся, что его прикосновение Мидаса изменилось на прямо противоположное, и все, к чему прикасается золотой мальчик, теперь обращается в дерьмо.

Я подсел к нему, за его одинокий столик, отсоединил его капельницу с витаминами и предложил ему сигарету и фляжку с бурбоном. Вид у него был испуганный, а потом он расплакался. Я приобнял его за плечи, такие хрупкие, и посмотрел ему в глаза – такие растерянные.

– Майкл, – сказал я тихо, – тебя наебали. Видишь этих голых жирдяев с пропитыми рожами и сморщенными яйцами? Видишь, как они срут золотыми монетами? Это твои враги, Майкл. Это все – из-за них. Когда ты был маленьким мальчиком, они привели тебя в склеп с тараканами и сказали, что это дворец. Они украли твою душу и сделали из нее товар. Предмет потребления. Они украли ребенка внутри тебя, Майкл. Привязали его к дереву и заебли до смерти. Они злые, Майкл. Нехорошие. Они – слуги Дьявола. И знаешь, что еще, сынок? Они все еще продолжают ебать мертвое тельце того ребенка.

– Сделай хоть что-нибудь! Присоединяйся к нам. Уничтожь этих гадов. Сделай это во имя своей любви к Богу, во имя своей любви к Уолту Диснею. Сделай это во имя любви, во имя истины, во имя американского образа жизни, во имя мира, во имя меня: но самое главное, Майкл, сделай это ради себя! Для себя!

Реальность манит, искушает. Чувствую, как у меня встает. К счастью, споран на месте. Я легонько давлю на него левой рукой, и шевеление под килтом замирает. Ставлю «Садистские изнасилования» обратно на полку, медленно двигаюсь к выходу. Снаружи – холодно и промозгло. Морозный воздух легко проникает под килт, остужая мой пыл, а я размышляю о судьбе человека, о дзен-мастерах, трех волхвах и младенце Иисусе внутри себя. А вдруг бы та женщина из Шотландии – ну, та, что была в автобусе по дороге из аэропорта, – случайно увидела, как я выхожу из «ТРАХНИСЬ ПРЯМО СЕЙЧАС»? И что тогда? Меня бы навечно изгнали из Божьего края?