Карандаш уже дымится в руке. Надо передохнуть. Поднимаю глаза. Двери лифта открываются, и выходит Z. Он озирается по сторонам, замечает меня и Гимпо и идет к нам.

– Может, сходим поищем, где тут у них продают порнографию?

Гимпо извиняется и говорит, что он собирался лечь спать до обеда.

А мы с Z на пару отправляемся на поиски жесткого европейского порно. Z – мой вожак. Выходим на улицу через вращающуюся дверь. Дождь и ветер. Кошмарный холод. До меня только теперь доходит, что я не надел ни кальсоны, ни джинсы. На мне – только килт. Причем, как его носят традиционно. Пальто я оставил лежать на полу у себя в номере. А чего? Горничная подберет и повесит в шкаф. Z тащит меня по каким-то невразумительным улицам. Я весь дрожу, прижимая к груди блокнот с карандашом.

Я, конечно, храбрюсь, но мне как-то сомнительно: никаких скромных неоновых вывесок, никаких злачных мест что-то не видно. Но Z ни капельки не унывает: у него нюх на такие вещи – он говорит, что в цивилизованных странах порнографию не прячут по подворотням, подсвеченным виноватым неоном. Им это без надобности.

Фабио предупредил, что когда мы войдем в студию в Хельсинки, нашему просветленному взору предстанут такие ужасы и кошмары, которых мы в нашем теперешнем сверхчувствительном состоянии можем просто не выдержать – несмотря на всю нашу доблесть и силу духа. Хотя магия Мадонны создаст иллюзорную видимость, и для всех остальных это будет смотреться как роскошная вечеринка MTV, мы, испившие сомы, что обостряет все чувства и просвещает разум, увидим все в истинном свете. Он выдал нам всем по паре очков-отражателей абсолютной реальности: они выглядели, как обычные Rayban Wayfarer, но действовали по типу затемнителей света – вместо того, чтобы видеть реальность, как она есть, мы будем видеть иллюзию, паутину Майи, магию Мадонны. Фабио посоветовал надеть их еще до того, как мы войдем в зал, где проходит шабаш, чтобы не выдать себя – потрясение от физического воплощения инфернального зла может оказаться таким сильным, что наше невольное замешательство не укроется от сверхпроницательных глаз бдительных гомоэсесовцев.

Армия Чиппендейлов излучала могучие эманации света; они казались фантастическим батальоном легендарных героев, омываемых золотистым свечением. Мы вновь оседлали коней и поехали в Хельсинки под звуки героической музыки, что, казалось, лилась с небес, и звезды указывали нам дорогу. Господь, сущий на Небесах, подрядил Густава Климта быть нашим художником-баталистом.

23.50. Хельсинки. Мы, в костюмах поп-звезд, входим в студию по поддельным приглашениям. Следуя совету Фабио, мы заранее надели очки ОАР, так что с виду все кажется вполне нормальным: самая обыкновенная телетусовка, где все вроде как непринужденно болтают, посылают в камеру воздушные поцелуйчики и при этом постоянно вертятся, оглядываются и смотрят поверх плеча своего собеседника, не покажется ли в поле зрения кто-нибудь из знаменитостей; народ пьет халявное пиво и наблюдает за тем, как приглашенные звезды пробиваются сквозь толпу в VIP-гостиную. Наши поддельные приглашения – кстати сказать, это была просто мастерская подделка, – открывали нам доступ и в эту святая святых, но прежде чем мы зашли в это гетто для знаменитостей, я все-таки не удержался и взглянул на толпу «простых смертных» поверх ОАР. Все такие красивые, молодые, средний возраст – четырнадцать лет. Похожи на толпы поклонников «Beatles» в черно-белом изображении. Меня это смутило. Фабио стращал нас всякими ужастями, но это были прекрасные люди: в них все дышало детской невинностью и чистотой духа – я даже чуть не расплакался от умиления, глядя на этих ребят. Неужели духовный учитель и вождь Чиппендейлов ошибся? И мы все лажанулись? И Мадонна – вовсе не Дьявол во плоти? И все это – лишь коллективная галлюцинация? В общем, я пребывал в растерянности.

Похоже, что нас ждет большой облом. Каждый раз, когда мы сворачиваем за угол и выходим на новую улицу – это самая обыкновенная улица с респектабельными бакалейными лавками, банками, газетными киосками и жилыми домами, такими чистыми стенами, словно их долго скоблили щеткой. На самом деле, я втайне надеюсь, что мы ничего не найдем. Сейчас мне хочется просто засесть где-нибудь в теплом кафе и подумать о судьбах мира, об утраченной роли человека в божественном мироздании и о плачевном положении постмодерни… Снова сворачиваем за угол. Ничего. Я так и думал. Но тут Z замечает цель: неоновая вывеска призывает «ТРАХНИСЬ ПРЯМО СЕЙЧАС». Z оборачивается ко мне. Он предельно серьезен. Перед тем как мы войдем в этот загадочный и неизведанный мир, он должен дать мне совет. Как мужчина – мужчине. Существуют определенные правила поведения, которые следует соблюдать. Все это очень серьезно. Нельзя разговаривать громко, нельзя носиться по залу и, самое главное, нельзя смеяться; все должно происходить благопристойно и чинно, разговоры – только вполголоса, как в респектабельном джентльменском клубе; недопустимо разглядывать других посетителей, и уж тем более – отпускать замечания насчет их выбора литературы и прочих товаров; иными словами, следует соблюдать приличия.

Z толкает стеклянную дверь, и мы заходим внутрь.

Я поправил очки и прошел сквозь зеленую бархатную занавеску в VIP-гостиную, куда допускались лишь избранные. С виду все было нормально: гламурные звезды первой величины – в дорогих и роскошных костюмах в компании дорогих и роскошных женщин пьют дорогое шампанское; пожилые директора звукозаписывающих компаний, на которых нацеплено слишком много золота и вылито слишком много одеколона; официантки в костюмах, оскорбительных для женского достоинства; директора звукозаписывающих компаний – те, которые помоложе, – пребывают в легком подпитии, и по этому поводу всячески лапают официанток; новоиспеченные, самые «свеженькие» поп-звезды, с отсутствующим взглядом и чуть растерянным выражением на лице, они еще толком не поняли, что с ними произошло. Я встревожен. Меня терзают сомнения. Это не то, чего я ожидал: Фабио говорил о вселенском зле, недоступном человеческому пониманию.

Все стены, от пола до потолка, уставлены видеокассетами и печатной продукцией.

И только потом до меня дошло, что я был в очках-отражателях абсолютной реальности. И я снял очки.

Z знает, что ему нужно, и сразу же направляется в этот отдел. Он пристально изучает журналы, выставленные на полках. Я потихонечку отхожу в дальний угол, где нет других посетителей, и смущенно разглядываю глянцевые обложки. Блокнот и карандаш у меня с собой, но мне что-то подсказывает, что мне следует воздержаться от записей, пока мы не вышли из этого магазина; я пытаюсь запомнить свои впечатления, чтобы записать их потом. Все журналы запаяны в прозрачные полиэтиленовые пакеты. Беру с полки первый попавшийся.

О чем сразу же пожалел. Еще секунду назад я смотрел на Шин О'Коннор, похожую на беспризорного ребенка, и думал, что для лысой девицы она выглядит очень даже неплохо. Она застенчиво улыбалась и пила шампанское с народом из своей звукозаписывающей компании; серебряное ведерко со льдом искрилось под светом хрустальной люстры. И буквально в следующую секунду я очутился в аду. Шин сидела привязанная к железному стулу, она была голой, и все ее тело было покрыто кошмарными багровыми синяками и алыми рубцами. Открытые раны сочились кровью. Все главные артерии на ее теле были проткнуты огромными стальными иглами. К иглам присоединялись трубки. Кровь бедной девочки – настолько я понял, ее хорошо накачали наркотиками, – стекала по этим трубкам в большое ржавое ведро, откуда голые директора звукозаписывающих компаний черпали ее грязными стаканами для вина и пили. Шин, я заметил, была беременна. Где-то на седьмом месяце. Хотя я мог и ошибаться – уж слишком она была истощена.

О содержании можно только догадываться по названию и по фотографии на обложке. И вот я держу в руках этот журнал, и, надо признаться, я в шоке.

Это было ужасно: что-то вроде видений больного воображения из средневековой церкви. Шин то теряла сознание, то приходила в себя. Один из бесноватых директоров периодически вкалывал ей героин в остекленевшее глазное яблоко. Еще двое директоров – их гниющие, разлагающиеся тела походили на кожистые мешки со свернувшейся кровью, – сосали ее груди и испражнялись золотыми монетами. Какой-то на редкость уродливый гад тыкал окровавленным распятием в растерзанное влагалище ирландской католичке – он вбил ей распятие по самую перекладину, отчего Шин мгновенно пришла в себя и издала истошный крик Эдварда Мунка. Под этот пронзительный вопль боли один из подлых мерзавцев, терзавших Шин, спустил струю серой дымящейся спермы прямо ей на лицо, сплошь покрытое синяками. Его сперма разъела ей кожу и плоть под кожей, как соляная кислота. Струйки кипящего жира потекли из ран ей на грудь. Какой-то жирный, длинноволосый мужик с грязной задницей, тоже голый, как все остальные, но в грязном жилете из серебристой ткани, пнул Шин ногой в живот. Мне показалось, что это гастрольный менеджер. То есть он был похож на гастрольного менеджера.