Улыбка у него от уха до уха.

— Ну да ладно. Наше небольшое поле в «Ветреном уголке» ничем, почитай, не хуже. — Он потер руки в предвкушении. — Итак. Какие вы на сегодня замыслили проказы, юноши?

Джорди плечами пожал. Я молчу. Отец О’Махони снова осклабился.

— Слишком взрослые стали, уж и не поделитесь? — И подмигнул нам. — Особенно если тут барышни замешаны. — Он положил нам руки на плечи: — Славная вы команда. И всегда были. Ну, ступайте. Вперед, к приключениям. А я — за своими клюшками.

Мы уже в дверях, а он нам вслед:

— Знаете, мальчики, а мне часто кажется, что мы тут живем у самой границы рая! Ну, удачи вам нынче!

Вышли из церкви, Джорди и спрашивает:

— Ты чего там с лоскутом мухлевал?

— Ничего.

Я попытался от него отодвинуться, а он не отстает:

— Да что с тобой такое?

— Ничего, — говорю.

— А чего все шарахаешься?

— Не шарахаюсь.

— Шарахаешься, чтоб тебя. Опять чего с этой девчонкой?

— Совсем тупой, что ли?

— Это ты кого тупым назвал?

— Никого. Тебя.

— Вот то-то.

— В каком смысле «вот то-то»? Хочешь сказать, ты и правда тупой?

— Похоже, тупой, если с тобой связался.

— Ну и отвали.

— Отвалю. А ты сам отвали.

— Отвалю.

Ну мы и отвалили. Я побежал по Хай-стрит, через площадь. Остановился. Уставился на себя в окне «Синего колокольчика». Вот он я, обычный пацан. Вот мой дом, обычный городок. Я стащил тело и кровь Христову и обратно их не отдам. Пойду все дальше во тьму, вслед за Стивеном Роузом. Если получится, сотворю монстра. Я подошел к стеклу поближе, вгляделся в свое отражение. Все как всегда: обычный пацан, совершенно обычный.

— Вот так, что ли, на человека безумие и находит? — шепчу. — Так бывает, когда на тебе заклятие?

Сорвался с места и снова бегом.

Липкую ленту я осмотрел у себя в спальне. Крошки и частицы тела Христова так к ней и пристали. Я сложил ее, засунул в медальон. Вырезал кусочки с винными пятнами из алтарного лоскутка. Тоже положил в медальон. Посмотрел, что получилось. Какие-то ошметки. Почти ничего. Разве может в таком быть сила? Пялюсь на них, все жду, вдруг они совершат что чудесное.

— Сделайте что-нибудь, — шепчу.

Ничего они не сделали. Сердце у меня упало.

— Что ты фигней тут маешься? — сказал я себе. И закрыл медальон на защелку.

Солнце в спальню так и пышет. Небо — без облачка, в нем вообще ничего, кроме нескольких пичуг поблизости и перепелятника — он кружит над Садом Брэддока. Внизу готов обед: вкусно пахнет говядиной, овощами, горячим пудингом. Радио орет какие-то шутки. Папа ржет как ненормальный. Мама подпевает дурацким песенкам, которые орут по радио. Кричит, что через пять минут обед будет на столе. А я сижу на кровати. Прочитал несколько молитв. Помолился о прощении. Засунул медальон под кровать. Еще раз помолился. Знаю: за то, что я сделал, прощения нет.

— Дейви! — кричит мама во весь голос. — ДЕЙВИ!

Спускаюсь.

Еда пересушенная, безвкусная.

Мама все спрашивает, здоров ли я.

— Угу, — отвечаю.

Она мне руку на лоб.

— Да здоров я! — рычу.

Она вздрогнула.

У папы глаза сузились, палец на меня наставил.

— Так, хватит, парень, — говорит.

Покачал головой. Едим молча. Я едва протолкнул кусок сдобного пудинга в горло.

— Мальчишки, — бормочет папа.

Потом мы включили телевизор, а там показывали древний черно-белый фильм про Франкенштейна. Смотрим, как по экрану лазает этот монстр. Мама смеется — какой же он неуклюжий.

— Помнишь, как мы его в первый раз смотрели? — говорит папе. — В «Короне» кто завизжит, кто в обморок хлопнется, кто в дверь выбегает. И чего, прости господи, мы так боялись?

Папа немного побродил по комнате — руки вытянуты, ноги не сгибаются, ухает, подвывает, делает вид, что сейчас на нас набросится.

Потом мимо дома прошли Мария и Фрэнсис. Фрэнсис так и вылупилась в окно.

— Ага! — крикнула мама.

— Я так понимаю, ты пошел? — спросил папа.

— Не-а, — говорю.

Мария рукой помахала. Я будто не вижу, уткнулся в телевизор. Уголком глаза вижу, что она взяла Фрэнсис под руку и повела прочь.

— Ты уверен? — не отстает мама.

Монстр как рыкнет.

— Да! — ору. — Да, да!

— Дейви! — Это папа. — Так, хватит.

— Ну а как ты мне помешаешь? — ору. — Как, черт возьми? Как?

Он бросил прикидываться, глаза злые:

— А ну, марш в свою комнату.

Я бегом наверх — к телу, к крови, к страху. Весь день там просидел. Стал разбирать свой шкаф. Перерыл все игры и игрушки, докопался до самых старых вещей: погремушек, кубиков, цветных карандашей, детских книжек, нашел давнюю коробку пластилина. Все плитки выцвели до землисто-серого. Поначалу пластилин был твердокаменным, но в конце концов мне удалось его размять. Вспомнил, как лепил из него зверюшек, рыбок, птичек, фигурки любимых своих мамочки и папочки. А теперь слепил свирепого зверя и шептал над ним снова и снова, снова и снова: «Шевельнись и оживи. Шевельнись и оживи!» Потом сделал фигурку — себя, вышла страшная дрянь, и я превратил ее в четырехногое непонятно что с тяжелой башкой, свисающей до самого пола. «Шевельнись и оживи! — сказал я ему. — Шевельнись и оживи!» Наступили сумерки, и мне показалось, что воздух снаружи наполнен ангелами — они вьются над фонарями и смотрят на меня с неодобрением, разочарованием.