Голос Адамона звучит очень громко и одновременно далеко, словно из другого измерения:

– Да. Чтобы защитить от его собственной силы, - мужчина смял дымящийся окурок.
– Если он оправится.

– Если?
– за ребрами ширится стылый ужас.

– Если. Наверняка станет известно после того, как он очнется. Но я видел достаточно ритуалов, чтобы понимать, когда грань пройдена, - он замолчал, а продолжил тоном, какой я часто слышал раньше: таким Адамон А. Влодек давал распоряжения и запрашивал результаты:

– Заберешь его завтра вечером, когда закончат тесты. Для вас подготовят комнаты здесь. Сегодня заночуешь в лазарете, а утром можешь переехать. Тебе помогут с вещами.

Я отворачиваюсь. Холодно. В голове повторяется: если, если.

Если.

Что, если...

Он продолжает говорить, но я не слушаю. Сквозь растения просматривается кусочек коридора. Картинка в рамке листвы: воробей. В подвале, полном дверей и сеток. Сидит на полу и глядит прямо на меня.

– Калеб!
– моргаю. Адамон морщится и поправляется:

– Мария. Наш психолог научит тебя оказывать Янни необходимую поддержку. Будьте послушными мальчиками - и все наладится.

– До следующего ритуала, - говорю я птичке. Она прыгает навстречу.

– Скорее всего. Но если ты думаешь, что хуже некуда...
– он милосердно не заканчивает предложение.
– Мы не меньше твоего заинтересованы в его благополучии.

До отрезвляющей боли стискиваю простреленное плечо, выталкиваю сквозь зубы:

– Конечно, ведь огонь - редкая сила, - смеюсь. Так Адамон А. Влодек сказал в первый день. Птица скрылась за цветами, но она подбирается ближе, и скоро снова покажется.

Мужчина выпрямился, вздернул подбородок, посмотрел свысока - хоть сам и на добрых полголовы ниже. Процедил:

– Ты это сделал с ним, хоть я не понимаю...
– раздраженно выдыхает.
– Вы оба виноваты в случившемся. И ты заплатишь свою цену, как он заплатил свою.

Адамон говорит что-то еще, про отчеты и консультации, расписание дня. Обычное дерьмо, наполняющее его жизнь. А теперь и нашу. Я опять отключаюсь, а потом он замолкает и грубо отбирает сигареты.

– Завтра в восемь, - уходит. Воробей выныривает из-под сочной зелени папоротников. Я съезжаю по колонне вниз.

Протягиваю красную от крови руку.

Совсем рядом разбирают завалы, уводят пострадавших в третий медицинский блок. Приближаются шаги и разгораются лампы. Университет залечивает рану, а я шепчу:

– Пойдем.

И вижу вдруг иное: Янни на фоне ночного окна в нашей спальне. Длинный узкий силуэт, плоская тень дневного брата. Те, что плещутся в углах комнаты, гораздо реальней. Я уже засыпаю, но замечаю, как очищается лунный свет. Стихают шепотки. Скрипит открываемая клетка. Трепещут крылья.

Утром птиц больше, чем было вечером.

***

Что-то уходит в каждом ритуале. Уходило и раньше, когда овраг осветился - когда сам Алек впервые полыхнул и раздвинул границы привычного. Уходило постепенно, незаметно, день за днем, когда я молчал, когда и брат замолкал, а между нами ширилась заполненная волшебством пропасть. Ушло навсегда в день, когда из плоти сотни мертвых тварей Янни создал одну - живую, яростную. Свободную.

– Я больше не могу, - голос Янни возвращает в реальность. Смотрю на останки рисунка и его опущенную голову. Он сейчас не об уборке.

– Знаю, - отвечаю мягко. Запах крови намертво въелся в мою кожу.

– Мы должны это закончить, - говорит в пол. Кажется, если хоть на секунду отвлечется, снова пропадет в водовороте забытых дней. Я сжимаю кулаки, чтобы не коснуться.

Пусть побудет со мной еще немного.

– Оставь меня и уходи. Найди их. Убирайся отсюда, - тихонько, чтобы никто не услышал. Накрываю по-птичьи тонкие пальцы. Вздрагивает, поднимает опустевшие глаза.

Смаргивает, не понимая.

Ушел.

С того ритуала его мысли стали зыбкими и рваными. Легкими, поверхностными. Порхают по кругу, и, подчиняясь их танцу, Янни жадно впитывает происходящее вокруг и подмечает детали, и ищет связи. И делает выводы - ненужные, пустые, вроде:

– Смотри, Калеб. Вот эти двое друзья, но недавно поссорились, и тот, в зеленой кофте, виноват, но мириться первым пойдет другой. А та белобрысая девчонка в синем платье вчера играла с котенком, - делится громким шепотом, дергая меня за руку и возбужденно сверкая глазами. Иногда Янни ошибается - и легко соглашается, если я говорю, что он не прав. Даже если наверняка прав. Он больше не спорит: ему нечего отстаивать. И некогда, он должен цепляться за ускользающие ниточки чужих историй, чтобы не заметить дыр в своей. Чтобы пол перестал уходить из-под ног, а время - распадаться на части.