— Что с моей мамой? — я попытался спросить как можно более уверенно, но меня выдал мой голос, предательски дрогнувший.

— Ты хочешь знать, Витенька? — Анилегна нагнулась опять над моим лицом и ласково стала гладить меня по голове. — Не волнуйся, маленький. А волосики-то какие грязные, ай-яй-яй. Совсем себя запустил.

— Какие волосики?! Что с моей мамой, сука?! — Меня охватила истерика, я стал биться головой о твердую кровать и орать на все помещение: — Отпустите, бляди! Где моя мама?!!

— Какой ты непослушный, Витя.

— Где она?! С ней ведь все хорошо? Ну ответьте мне, она жива, да, жива? — я стал плакать и буквально умолять Анилегну сказать мне правду. — Ну, пожалуйста, скажите, что она жива. Пожалуйста! Мама! Ма-моч-ка! Мамулька, моя мамулька…

Из моих глаз текли горькие слезы, я почувствовал ужасное одиночество и собственную ненужность. Поворачивая голову попеременно то к соседке, то к Анилегне, я увидел, что они совершенно холодно и безразлично смотрят на мои страдания. Анилегна иногда загадочно улыбалась, глядя на меня каким-то анатомическим взглядом.

Неожиданно я затих. Мне стало все равно. Появилась полная апатия, я даже перестал думать. Просто смотрел на потолок, состоящий из сплошных труб.

— Давай, Дима, оставим пока Витеньку одного. Пусть наш мальчик придет в себя.

Соседка молча последовала за Анилегной, и я остался один. Совсем один.

Предположительно, 19 апреля. Среда. Ночь

Я потерял счет времени. Где и сколько я лежал, о чем думал, чем жил, — все это стало неважным. Мне стало совершенно безразлично, что со мною будет, убьют меня или изнасилуют мое тело, переселив в него гулу. Все это стало вдруг чужим, не моим. Если где-то в Бурунди дети умирают от голода, страшных болезней и гражданской войны, — разве это меня когда-то беспокоило, волновало? Так же безразлична теперь мне стала и моя судьба, моя жизненная история, которая теперь, похоже, подошла к самому концу. Одиночество убивает. Хуже всяких пыток, унижений, насмешек. К тому же я стал изгоем. Меня ищут только для того, чтобы сделать больно, унизить, наказать. И единственный человек во всем мире, который не отвернется никогда, ни за что, этот человек…

Сил плакать больше не было. Не было даже не столько слез, сколько именно сил. Я продолжал смотреть на потолок, на трубы. Одна из них была серебристого цвета, она выделялась на фоне остальных, ржавых и запаутиненных. Эта труба показалась мне такой же одинокой, как и я сам. Она была значительно тоньше, но тем не менее ярче других, и шла именно поверху остальных жирных и грязных труб. Проходя прямо над моей головой, она делала полукруг, напоминая раннюю луну, а затем начинала замысловато изворачиваться, напоминая… Напоминая букву «ы»! Дальше труба шла прямо, потом — от середины — перпендикулярно и снова прямо, напоминая букву «н». И, наконец, сделав круг, хвостиком уходила в дыру в потолке, образовав таким образом что-то похожее на букву «а». Я еще раз прочел все с самого начала, начиная с полукруга над своей головой, и получилось слово «сына». Именно так меня называла мама! Я приподнялся на локти и впервые за последнее время ощутил боль — кисти рук уперлись в ремни. Но я даже обрадовался — значит, ко мне возвращались чувства. Я стал учащенно дышать, это был какой-то знак. От мамы! От моей мамочки! Но в чем заключается знак? Моя мама жива? Или она мне показывает, как можно спастись? Я стал вертеть головой. Справа от меня стоял стол, который я заметил, как только пришел в сознание. На нем лежала книга и несколько ампул. Может быть, меня кололи какой-то дрянью. Возле стола стоял белый кухонный табурет, а чуть дальше располагалась длинная стойка со всевозможными инструментами: плоскогубцами, пилами, молотками, гвоздями и т.д. Похоже, помещение одновременно использовалось и как мастерская. Слева от меня лежала такая же операционная каталка, к которой был привязан и я. Чуть дальше стояла вешалка с коричневым плащом. Затем я увидел большой портрет Ленина, прислоненный к стене. Ленин обнимал за плечи девочку и мальчика. Еще двое детишек (тоже девочка и мальчик) стояли перед Лениным и увлеченно его слушали. Две девочки и два мальчика. Я прищурился, дедушка Ленин лукаво смотрел, но не на детей, а куда-то в сторону. Я посмотрел туда, куда смотрел Ленин. Это оказалась вешалка. Даже не сама вешалка, а большой кусок оголенного провода, торчащий прямо из стены.

Мои руки были плотно затянуты резиновыми ремнями. И, чтобы освободиться, можно было попытаться просунуть между ремнями кусок проволоки. Оголенный провод из стены отлично подходил для этой цели. Оставалось только придумать способ, как добраться до самой стены. Я еще раз посмотрел вправо, возле меня стояла такая же тележка. Правда, она была не настолько близко, чтобы дотянуться до нее рукой, но все же расстояние позволяло, раскатав тележку, попытаться к ней подъехать на колесиках. Я стал раскачиваться влево и вправо, делая чуть более сильные рывки по направлению к соседней тележке, и через несколько минут смог ухватиться рукой за ее край. Теперь, держа ее как упор, я стал делать такие же поступательные движения взад и вперед, очень медленно приближаясь к стене. От постоянного напряжения у меня заныла кисть руки, но отпускать тележку было нельзя, иначе я вообще никуда не доеду. Отдыхать тоже нельзя — я не знал, когда эти твари вернутся обратно и сколько времени я пролежал в апатии. Чем больше я уставал и чем ближе приближался к стене, тем сильнее я стал ощущать знакомое чувство самосохранения. Во мне вновь просыпалась любовь к жизни.

Наконец я уткнулся в стену. Потеряв еще несколько минут на то, чтобы правильно развернуться и пришвартоваться именно к проводам (мешала чертова вешалка с грязным плащом), я успел даже несколько раз выругаться, что было окончательным знаком того, что я постепенно прихожу в себя. Моя мамулька жива, а все остальное не важно. Я подъехал к проводам вплотную и, коснувшись их, чуть не вылетел из самой тележки — провод оказался под напряжением! Это был не самый приятный сюрприз. Я уже ощутил вкус очередного побега, и тут… Самое паскудное, что тележка была металлической, любое касание провода означало мою электрическую смерть. Но и останавливаться, так ничего и не достигнув, я не собирался. В конце концов, какая разница, когда умирать: через несколько часов, дней или прямо сейчас.

Я с трудом придвинулся еще ближе к проводу и стал медленно вертеть запястьем, намереваясь просунуть провод между рукой и резиновым ремнем. На указательном пальце красовался свежий ожог от удара током, еще раз испытать такое мне не хотелось. Аккуратно просунув руку к проводу, я стал вводить его между двумя слоями резинового ремня, стараясь одновременно и развязать ремень, и не коснуться проводом руки или тележки.

Прошло уже больше двух минут, а я смог лишь немного ослабить затяжку ремня. С такими темпами я мог бы развязывать его как раз до 23 апреля. К тому же стала неметь и не слушаться рука. Только сейчас я додумался, что нужно было ехать в противоположную сторону, к стеллажу с инструментами. Это было бы и ближе, и надежнее. Впрочем, коммунисты легких путей не ищут. Я еще раз покосился на картину с изображением Ленина. Он по-прежнему ехидно улыбался, обнимая детишек и глядя на мои мучения.

— Чтоб ты сдох, зараза! — я резко дернул руку, и лямка ремня, поддавшись, высвободила первый виток.

Дальше разматывание пошло гораздо быстрее. Я еще раз посмотрел на Ленина. Теперь его улыбка уже не казалась мне такой ехидной. Даже от мертвого Ленина бывает польза. Раскрутив медленно самый последний виток, я осторожно освободил руку и откинул провод подальше от тележки. Теперь оставались секунды, чтобы освободиться полностью.

В этот момент сверху послышались шаги и сдавленный глухой голос соседки: