Подбежав к ним, я заорал:

— Где моя мама?!

Никто из них не обратил на меня никакого внимания и, даже не повернув голов, мужики продолжали свой пустячный разговор. Я обежал грузовик и увидел свежую могилу, на которой был только один венок. Мамы нигде не было.

— Мама, — я позвал ее очень тихо, боясь привлечь внимание мужиков. — Мама, ты где? Мама! Мамулька!! Мамочка!!!

Кругом было очень тихо. Смолкли даже голоса мужиков. Мне никто не ответил. Я со страхом подошел к могилке и прочел надпись на ленточке венка: «Дорогой мамочке от единственного Витеньки». Я стал плакать, сначала горько, а затем с надрывом. Меня захлестнула истерика, я влез на могилу и стал ее раскапывать руками. Земля противно забивалась под ногти, но я не останавливался, продолжая копать все глубже.

— Ты что делаешь, гаденыш! — один из мужиков подбежал ко мне сзади и с размаху ударил лопатой по спине.

Тут же я оказался в Василькове на автовокзале. Со мной говорила кассирша, на этот раз на чистом русском языке, хотя и так же хамски.

— Ты хочешь вернуться в Г.?! Я спрашиваю тебя, ты хочешь вернуться в Г.?!

Я стоял перед ней, как школьник, держа руки по швам и очень неуверенно отвечая.

— Да, я очень хочу вернуться в Г.

— Так надо же, балбес, назвать свое имя! Как я тебе без имени продам билет?!

— Но я его не знаю.

— Как можно не знать своего имени?! Ты ведь не идиот?! или идиот?! Я спрашиваю: ты идиот?!

— Нет.

— Что?! Громче говори.

— Я не идиот.

— Так назови свое имя, иначе я не продам билет!

— Я его честно не знаю.

— Но как можно не знать своего имени?! — голос кассирши стал таким же грубым, как у соседки из общежития. — Я не понимаю, как можно не знать своего имени?!

— Не кричи, он все равно тебя не слышит, — второй голос принадлежал Алисе, вернее, Анилегне.

Я лежал на какой-то жесткой койке с привязанными руками и ногами. Похоже, это был операционный стол или медицинская тележка. Моя левая нога сильно затекла, я все время чувствовал неприятное покалывание в бедре. Прищурившись, я попытался определить, где именно я нахожусь. Помещение было похоже на бойлерную или заброшенную котельную, по крайней мере, кругом было много труб. Слева от себя по звуку я определил присутствие Анилегны и соседки. Краем глаза я увидел возле них угол большого стола, другую часть комнаты я рассмотреть не смог, боясь пошевелить головой и таким образом дать понять, что я уже пришел в сознание.

— Нужно начинать омовение, — это был раздраженный голос соседки.

— Дмитрий, похоже, упрямство и тупость будут тебя преследовать всегда, кем бы ты ни был. Я еще раз тебе повторяю, мы не можем начать омовение, потому что его зовут не Виктор.

— Да я с ним в школе учился, как же не Виктор?!

— Его крестили под другим именем.

— Ну так давай заставим его назвать!

— Он его не знает или совершенно не помнит.

— Да как можно не знать или не помнить своего имени?! — соседка раздражалась все больше.

— Твои истерики, Дмитрий, ничего не изменят. Притом, мне кажется, что наш друг, будем его называть пока Витя, уже пришел в себя и с интересом слушает наш разговор, — с этими словами Анилегна подошла ко мне и вплотную нагнулась к моему лицу. Как ты, собака, заметила? Я сразу зажмурился, чем еще больше выдал себя.

— Не жмурься, Витенька. — И, как бы отвечая на мой незаданный вслух вопрос, добавила: — Надо было дышать не так ровно, может быть, еще чуть дольше послушал бы нас.

Тут же с другой стороны надо мной наклонилась соседки и злобно произнесла:

— Ну что, сучонок, имя будешь называть или яйца будем резать?

— А ты, лопух, потом без яиц собираешься во мне жить?

Тут же я получил удар кулаком по уху, но все равно остался доволен своей колкостью. Да и удар был не сильный, видимо, до тупого Обухова дошло, что не следует калечить свое потенциальное тело.

— Тебе, Витенька, повезло, пытать тебя никто не будет. Если ты во сне не смог сказать своего имени, значит, ты его действительно не знаешь или забыл, не придав при крещении этому большого значения. Но есть, Витенька, люди, которые знают твое крестное имя и которые вряд ли смогут выдержать боль, — Анилегна ласково улыбнулась.

— Моя мама тебе ничего не скажет, тупорылая сучка, — я процедил это сквозь зубы, но слова Анилегны меня действительно заставили испугаться за маму.

— Конечно, твоя мама уже ничего не скажет, — Анилегна продолжала улыбаться, а меня окончательно добило слово «уже». — Кроме прочего, Витенька, есть крестные родители и поп.

Но я уже ее не слушал, мне даже стало все равно, узнают они мое крестное имя (которое я, к слову, действительно не знал) или нет. Теперь я думал только о своей мамочке.