Ая, не сводящая завороженных глаз с того, как Бенжи играет с чужим белокурым ребёнком, вызвала у него целую гамму противоречивых эмоций: предательство, которое он усмотрел во влюблённом взгляде сестры, грянуло для него настоящим откровением, он понял, что это ревность, что сам он одинок и что детство его закончилось.

А на следующее утро снова пошёл дождь.

Было позднее утро субботы. К этому времени дождь за окном уже второй день тарахтел и тарахтел по мокрым, раскисшим крышам.

Воздух был таким влажным, что Прага казалась Мэтту каким-то древним, затонувшим городом, а сам он себе - тоскливой заблудившейся рыбой.

Мокрый дрозд сидел, нахохлившись, на улице, на фонарном столбе и ни в какую не хотел возвращаться в дом. Мысли, бродившие в его маленькой чёрной голове, в отсутствие Лукаша были полны смутных лесных голосов и серых неясных теней.

Когда за чугунной оградой, вдалеке, опустился бело-голубой правительственный флаер, и сквозь дождь показались четыре размытых силуэта, Мэтт скорее угадал, чем узнал среди них и Бенжи, и сестру, и мальчика, - и сердце его упало.

– Боже мой! Ая!
– из гостиной всплеснула руками мать и застыла на пороге, молча, зажав ладонями рот.

– Ой, мам, только, пожалуйста, давай без трагедий, - сказала Ая.

Она раздела Данека и помогла повесить ему на вешалку дождевик.

– Погода у вас тут замечательная. Намного приятнее, чем там, на Луне. Правда, Бенжи?

– Ано, самозреймне!* - неожиданно басом выдал Бенжи.

Он всё ещё походил на себя прежнего - терракотовое лицо, тонкие серебристые ручки, полный привод и множество точек свобод, - но что-то в его облике почти неуловимо изменилось, сделав его одновременно и обаятельнее, и человечнее.

Он взял из рук у Аи зонтик, поставил его в угол, жеманно прижал к груди руку в полупоклоне, адресуя его Аиной матери, и медленно побрёл в гостиную, разглядывая по дороге висящие на стенах холла акватинты. Драматическое содержание изображенных на них форм его волновало мало, но нюансы фактурного насыщения и глубина протравливания тональных плоскостей были очень даже ничего.

В прихожей остались Мэтт с родителями, Ая, мальчик, и сопровождавший их человек с какими-то странными длинными чемоданами и камерами.

– Агой, Прага!
– сказал Данек и протянул Мэтту правую ладонь.

– Агой, - угрюмо согласился тот, глядя не на него, а на сестру, и демонстративно не замечая протянутой руки.
– А Лукаш где?

– Официально это выглядит, как обмен делегациями, - пожала плечами Ая.
– Там, на Луне, он был единственным, кто подошёл.

Небо, несмотря на утро, было тяжёлым и таким плотным, что в гостиной включили свет. А, может, его бы и так включили, - тонкостей, связанных с особенностями голосъёмки, Мэтт не знал.

– Честно говоря, я не заметил особой разницы, - полчаса спустя говорил в висящую посреди холла камеру Бенжи.

Голос у андроида был очень красивым - низким и бархатным, и гость внимал этому голосу, украдкой кидая взгляды то на Аю, то на сидящего напротив неё малыша.

Чужой мальчик, забравшийся с ногами в большое кожаное кресло, выглядел вполне обычным, земным ребёнком.

– Конечно, что те, что другие, кардинально отличаются от людей. И, конечно, что те, что другие далеко обогнали нас, машин, и в плане видения ситуации, и в плане контроля над ней. Но они очень сильно похожи друг на друга. Я думаю, что всё, что в данной ситуации может сделать человечество, это просто смотреть.

– А учиться?
– удивился гость.

– Учиться невозможно, потому что учиться здесь человечеству нечем. Примерно так, как машине нечем учиться испытывать усталость.

Мэтт сидел, смотрел на сестру и мысленно соглашался с Бенжи.

Да, думал он, человек, захотевший понять реализата, стал бы похож на улитку, считающую, что она осилит теорию поля, если проползет по каждой странице учебника. Выходило смешно, убого и бессмысленно одновременно.

– Я думаю, вопрос о разнице скорее политический.

Ая разжала лежащие на коленках кулачки, и по её ладошкам заскользили, сбегая на пол, крохотные голубые искры.

– А политика эта уходит своими корнями в страхи.

– Но миллиарды лет страхи помогали живому выжить, - развёл руками гость.
– Да, люди боятся, но страх их, в принципе, обоснован...

Божемой, божемой, божемой, подумал Лукаш, сидя с закрытыми глазами на полу у бесконечной белой стены, что такого неправильного я сделал в прошлом, что теперь должен уравновесить это тем, что происходит сейчас?