Белый цвет лица Струге сменился на розовый.

– Господи, кому, интересно, я за десять лет работы плохо сделал? Ума не приложу. Прямо не припомню случая, чтобы из этого зала кто-то вышел в дурном настроении.

– Бросьте ерничать, – посоветовал председатель. – Николаев!

Виктор Аркадьевич стоял рядом, но окрик был необходим для того, чтобы все до конца поняли, кто прибыл в суд. Прибыл Лукин. Он не приезжал, когда в одну из судей, объявив порошок спорами сибирской язвы, бросали растертый аспирин. Не удосужился даже позвонить председателю, когда в одном из судов подсудимый бросился в окно. А вот сейчас приехал, и все, кто еще не понял, обязательно должны понять – Лукин здесь, а это означает, что кому-то будет плохо.

Никто даже не сомневался в том, что плохо будет именно Струге.

– Послушайте, Струге, в законопослушных людей стрелять не станут, – заявил Лукин, оставшись наедине с Николаевым и Антоном Павловичем. – Особенно в судей. Тут пахнет не местью за справедливый суд, а толковой криминальной разборкой.

– У меня несколько иная точка зрения. – Струге мгновенно встал в позу отпора. – И странно, что вам в голову она еще не пришла. Я точно знаю, что законопослушные люди стрелять не станут. Убит судебный пристав, убит один милиционер и ранен второй. Меня пытаются устранить в течение целой недели… – Помолчав, он вдруг взорвался: – А тут приезжает Он и заявляет, что меня отстреливают из-за участия в криминальном переделе города!!

Лукину на миг показалось, что, не сделай он сейчас пару шагов назад, Струге его достанет.

– Опомнитесь, судья! – побагровел председатель. – Вы с кем сейчас разговариваете?!

– Вам честно ответить или слукавить?

– Николаев! – выходя из себя, развернулся к Виктору Аркадьевичу Лукин. – Что у вас здесь за бардак?!

– До вашего приезда не было! – Струге сошел с рельсов, и теперь все с ужасом представляли, что может произойти дальше. Сразу после того, как разговор принял крутой поворот, в дверях кабинета появились все, кто был удален от приватной беседы. Понятно, что количество свидетелей того, как хамят самому Игорю Матвеевичу, удесятерилось.

– Я буду ставить вопрос о вашем поведении на квалификационной коллегии! И предложу совету судей рассмотреть вопрос оскорбления вами председателя областного суда!

Лукин вынул тубус с валидолом и закинул таблетку в рот. Все знали, что с сердцем у председателя все в порядке, в противном случае, учитывая возраст, Лукину требовался бы не валидол, а нитроглицерин. Или, на худой конец, валокордин. Сам же Лукин это почему-то в расчет не брал. Весь фокус заключался в том, чтобы присутствующие видели, до какого состояния тот или иной хам своим бесчестным поведением довел Игоря Матвеевича. Ему плохо.

– Ну, мне в Верховный суд тоже дорога не закрыта, – буркнул, успокоившись так же внезапно, как и вспыхнул, судья.

И направился к вешалке одеваться.

– Куда это вы? На самолет? – с сарказмом в голосе выдавил Лукин. Он почему-то тоже успокоился.

– Нет, я в больницу, – ответил Струге. – Во-первых, у меня шок от нападения. Во-вторых, стресс от вашего крика. Мне необходимо медикаментозное вмешательство. Укол от столбняка, стопку валерианки. Мне очень, очень, очень, очень плохо. От понимания того, что вместо поддержки я получил от председателя областного суда нагоняй. Резонно полагаю, что он винит меня в том, что меня не убили.

Вот уже минуту в кабинете, похожем на расстрельную комнату, царило взаимопонимание и лад. Причину такого обоюдоострого спокойствия знали все. Из вынужденной стычки победителем выходит Струге. А после его слов «А завтра на самолет, конечно» все догадались, что Лукин теряет очки в геометрической прогрессии. Струге один из тех, кто знает очень много и молчит до поры. Совершенно очевидно, что, по его мнению, такая пора наступила.

– Вы напрасно так ведете себя, Струге, – миролюбиво протянул Лукин, давая знак Салахову, чтобы тот прикрыл дверь в помещение. – Мы все немного поволновались. Я, в силу своего возраста, чуть сильнее. Вы, в силу обстоятельств, еще сильнее. Теперь, когда шок схлынул, можно говорить спокойно. За вашу жизнь, как и за жизнь любого судьи, я беспокоюсь, и вид этого зала приводит меня в ужас. Отсюда и реакция. Зачем же вам сразу опускаться до оскорблений и угроз? Вы умный человек, Антон Павлович, и прекрасно понимаете, что мои объяснения в Москве окажутся куда более убедительнее ваших. А потому давайте успокоимся и зададим себе один вопрос: кто стрелял и почему?

– Это два вопроса, – заметил Антон, еще до конца председательской тирады понявший ее тему. – И у меня нет ответа ни на один из них.

– Послушайте, быть может, это Кургузов? – вмешался Николаев. – Мы все знаем о письмах и звонках. Возраст, как вы описываете напавшего, подходит, рост, мотивы. Возможно, вы его просто не узнали?

– Если это Кургузов, – вздохнул Струге, – тогда я – испанский летчик.

Одеваться он все-таки не перестал. Отвернувшись от судьи, Николаев развернулся к Лукину.

– Это мог быть Кургузов. Слишком очевидны совпадения.

– Нет, не мог.

Это прозвучало в дверях столь неожиданно, что замолчал даже собравшийся высказать собственное мнение Игорь Матвеевич.

В дверях, привалившись плечом к косяку, стоял заместитель областного прокурора.

– Я же говорил тебе, что твой способ донести до общественности новость о смерти Кургузова – фикция, – криво усмехнулся Антон Павлович. – А ты еще хотел, чтобы городские новости бандит увидел…