Ещё Миша отличался крайней чувствительностью организма к алкоголю. А именно, он испытывал тяжелейшее похмелье от такого его количества, который нам с Сергеем не давал возможности даже опьянеть. Ежеутренне мы имели возможность наблюдать осунувшееся, землисто-серое лицо со впалыми глазами и чуть приоткрытым ртом, из которого хрипло вырывался воздух. Каждый посторонний звук, будь то крышка кастрюли или громкая шутка Сергея, порождал что-то вроде 'хмх-ф-ф' из самого тёмного угла, который Миша занимал, чтобы не попадать под лучи солнца.

Утром пятого января Мише показалось, что всё самое худшее вот-вот должно обрушиться на его покатые плечи. Два предыдущих дня он провёл вместе с нами, жаря мясо, парясь в бане и распивая водку. Кое-как дорулив до Светиного дома, освещаемого тусклыми лучами рассвета, мы, не стуча, впихнули его в коридор и ретировались.

В те дни, когда наши приключения затягивались до поздней ночи или раннего утра, Миша, попав домой, не решался показываться Свете на глаза. И в тот раз он рефлекторно отправился в кладовку. Там он рухнул в проём между стеной и кроватью, закрыв глаза в полёте. Но уже через мгновение он почувствовал удар чем-то тяжёлым и мягким.

– А ну поднимайся давай!
– вскричала Света зычным голосом, которым загоняла в стойла коров на ферме. Она возвышалась над Мишей словно колосс родосский Гелиос перед народом.

Миша с трудом перевернулся на живот и тут же почувствовал непреодолимый порыв внутренних органов. Склонившись, он вывалил на пол остатки вчерашнего ужина. Комната мгновенно опустела. Миша не успел разлепить глаза, как Света уже захлопнула за собой дверь.

– Я уберу сейчас!
– хрипло кинул он ей в след. Ответа не последовало.

С трудом поднявшись, он сел на край кровати, постаравшись не поставить ноги в собственную блевотину. Утро явно не задалось. Сквозь узкое зарешеченное окно кладовки пробивался приятный свет зимнего солнца. Миша встал, сморщившись, и отправился искать тряпку. Когда следы его жизнедеятельности были размазаны по поверхности пола, он вошёл в избу. На его осунувшемся лице появилась натужная улыбка.

– Я там всё убрал, - сказал он Свете, которая собирала посуду со стола у окна.

Эти слова вызвали у Светы неожиданную реакцию. Она вдруг бросила посуду и повернулась к нему с диким выражением на лице.

– Молодец!
– сказала она тихо, а затем вскрикнула.
– Я, значит, днями за тобой тут убираю, мою, чищу, а ты...
– она замялась.
– Молодец!

Миша растерялся. Его перманентно печальные глаза и понурый вид всегда вызывали у Светы жалость. Но в этот раз она решила через себя переступить.

– Я сейчас уйду к соседке, - сказала она, тяжело дыша, - И если через два часа в доме не будет идеально чисто, то собирай манатки и убирайся!

С этими словами она прошла мимо него, собрала вещи в коридоре и вылетела на улицу. Оттуда в дом влетел вихрь снежинок.

Миша остался стоять в недоумении. Сначала он подумал собраться и уйти - Света словно переступила черту, о существовании которой он раньше и не догадывался. Но потом он огляделся и увидел грязную посуду на печке, вещи, разбросанные по разным углам, бесконечную пыль и мусор. Он не успел прийти к какому-то умозаключению, как его мысли прервал даже не стук, а грохот снаружи.

Выйдя в коридор, он отворил дверь. Ему в лицо тут же ударил колючий зимний ветер. Миша протёр глаза, залившиеся слезами от яркого солнца, и увидел перед собой старика Арсентия из самого старого дома деревни Ближневехи.

– Здорова, Арсентий, - сказал Миша в недоумении.
– Ты чего тут делаешь?

Корявый пережиток прошлого, в котором старик имел честь жить, находился в самом конце Ближневехов, и его от Светиного дома разделял добрый километр. Арсентий же, будучи спившимся учителем русского языка лет шестидесяти пяти, визуально не представлял из себя кого-то, кто мог с лёгкостью осилить такое расстояние. Он одевался в штаны, сотканные из нескольких мешков и набитые ватой, старую куртку, когда-то бывшую плащ-палаткой, валенки и ушанку.

– Мишань, сил нет, - выдавил из себя Арсентий один натужный выдох.
– Трубы горят. Дай выпить, а?

Миша было подорвался отправиться на поиски спиртного, но вовремя опомнился. Света, которой Мишиного перегара было достаточно для того, чтобы опьянеть, выпивки дома не держала.

– Извини, Арсентий, - Миша всегда уважительно обращался к старику.
– Ни капли нету.

По лицу Арсентия пробежали волны недоумения от того, что у кого-то в доме не может быть алкоголя в новогодние праздники. Но он решил не тратить воздух зря.