Он нежно погладил обеими руками камень и сел на пятки, не думая о том, что может испачкать пальто влажной землей. Свежие цветы он поставил в две вазы перед могилой. Потом сложил руки на груди и склонил голову, но это не было молитвой. Анджело никогда не молился, предпочитая не верить в бога, который оказался настолько жесток, что позволил смерти унести его молодую жену и неродившегося ребенка. Потом он запрокинул голову, подняв лицо к небу, почувствовал тепло от безмолвного присутствия Изабеллы и позволил себе редкую роскошь — улыбку.

Анджело наклонился вперед и, закрыв глаза, поцеловал два имени, высеченных на граните. Первое принадлежало его жене, Изабелле Конфорти Вестьери. Второе — его сыну, Карло Вестьери, которого ему не суждено было увидеть. Потом он сунул руку в карман и извлек большой, круглый персик, очень похожий на тот, которым он угостил Изабеллу при первом знакомстве. Персик он положил в центре надгробного камня, между цветочными вазами.

Потом он вновь склонил голову и поднялся во весь рост. Повернулся и неторопливо пошел к выходу с кладбища, туда, где у подножья холма стоял его автомобиль.

Он был молодым человеком, насильно лишенным любви, к которой ему никогда больше не будет дано прикоснуться.

Он был богачом, ворочавшим миллионами долларов — их немерено было в этой стране, которая, казалось, изо всех сил стремилась избавиться от них, отдав их тем, кто хотел их забрать.

Он был обладателем реальной власти и управлял жизнями и судьбами тысяч людей, большинство из которых никогда не видел и не увидит.

Он был врагом, которого следовало бояться, и другом, который никогда не станет предателем.

Он был проницательным бизнесменом, увидевшим будущие возможности за годы до того, как они начали воплощаться в реальность.

Он был бессердечным убийцей, готовым без малейшего колебания устранить любого врага, который мог бы представлять хоть малейшую угрозу его империи.

Он был Анджело Вестьери.

Гангстером.

Книга 2

Дом храбреца

Одни говорят, что мы в ответе за тех, кого любим, другие знают, что мы в ответе за тех, кто любит нас.

Никки Джованни.

«Декабрь моих вёсен»

Глава 13

Осень, 1964

Анджело Вестьери впервые вошел в мою жизнь во время седьмого матча Мировой серии[22] между нью–йоркскими «Янки» и «Кардиналами» из Сент—Луиса.

Мне совсем недавно исполнилось десять, и я жил с четвертыми за два года приемными родителями. Моими новыми родителями были супруги средних лет, снимавшие выходившую на задворки квартиру на втором этаже дома без лифта, расположенного в районе пересечения 26-й улицы и Бродвея. Они были неразговорчивы, но, казалось, счастливы, что у них появился я, и еще более — что мое присутствие означало поступление от нью–йоркского департамента социального обеспечения ежемесячных чеков на суммы, предназначенные для оплаты моего питания, проживания и обучения. Ни одно из своих переселений я не принимал близко к сердцу, так как уже научился воспринимать их скорее как деловые соглашения, которыми они на самом деле и являлись, а не обретение постоянных родителей, каковым мои усыновления объявлялись во всеуслышание. Я знал, что доброе отношение и терпение приемных родителей закончится, как только они осознают, что бремя содержания ребенка не компенсируется удовольствием от постоянных поступлений денежных сумм. Я получил официальный статус сироты с самого рождения, состоял под опекой государства и довольно скоро понял, что жить в семье, пусть при безразличном или даже жестоком отношении ко мне приемных родителей, все равно намного лучше, чем в казенном приюте.

Моего везения не хватило на то, чтобы попасться на глаза обитателям Верхнего Ист—Сайда, жаждущим обрести сына, с которым можно было бы поделиться содержимым своих туго набитых деньгами карманов, или бездетным владельцам коттеджа в пригороде, мечтающим полюбоваться на маленького мальчика, играющего в тени ухоженных деревьев на заднем дворе. Каждый сирота мечтает о таком счастье, но очень скоро приходится столкнуться с действительностью и узнать, что ты всего–навсего приемыш Джона и Вирджинии Вебстеров — проводника с железной дороги, питающего чрезмерное пристрастие к азартным играм, и домохозяйки, которая слишком любит выпить. И приходится это принимать и вести себя тише воды ниже травы, зная, что все равно однажды вечером зазвонит телефон, и тебе придется переехать к следующим родителям, жаждущим пополнения в своем семействе. Хотя бы на несколько месяцев.

Я шел домой из очередной новой школы, прижимая стопку книг правой рукой; ноги давно разболелись от бывших новыми не один год назад тесных тапочек, которые мне дали сегодня утром. Уже начался октябрь, и теплые летние ветра давно сменились холодными осенними вихрями. Я надеялся поскорее попасть домой, чтобы захватить хотя бы окончание трансляции седьмого матча по маленькому радиоприемнику, который Вирджиния Вебстер поставила в мою комнату. Я любил бейсбол — особенно мне нравились «Янки» — и старался слушать репортажи при каждой возможности. На стадионе я никогда не был, но мог без малейшего труда воочию представить все, что там происходило, слушая знакомый голос Мела Аллена, умевшего так чудесно вкладывать жизнь в свои рассказы.

Я свернул за угол на 28-ю улицу и оказался возле бара с темными окнами и ярко светящейся вывеской. Приостановившись, чтобы взглянуть сквозь стекло, я сразу увидел внутри нескольких человек. Они выпивали, курили и, похоже, болтали между собой, но, самое главное, их головы были задраны к экрану небольшого телевизора, закрепленного на несколько футов выше нагромождения бутылок. Я бросил книги на асфальт, сложил руки кольцом и приник к стеклу. По телевизору показывали матч Мировой серии, и хотя сквозь толстое стекло я мог различить лишь движущиеся пятна, я стоял там словно загипнотизированный, разглядывая игроков, чьи имена и все сведения о достижениях и неудачах явственно присутствовали в моей памяти. Лишь одно из семейств, в которых мне довелось жить, было достаточно обеспеченным для того, чтобы иметь собственный телевизор, но они включали его, когда я, по их мнению, должен был заснуть. Живых и движущихся игроков я видел лишь в моем воображении. Их образы складывались из того, что мне доводилось случайно увидеть на фотографии в газете, или из–за плеча другого мальчика на его программке бейсбольного матча, или, как сейчас, разглядеть сквозь холодное окно полутемного бара.