В.Шинкарев "Папуас из Гондураса"

На следующий день Света принесла четыре перепечатанных под копирку экземпляра романа. Она была в полном восторге.

– Потрясающе веселая книжка! Очень, очень здорово! Лучше, чем в первых двух частях.

– Еще бы!
– гордо ответил Дамкин.
– Мастерство...

– Литераторы! А вы, действительно, можете когда-нибудь получить Нобелевскую премию по литературе?

– По литературе?
– переспросил Стрекозов.
– Конечно, получим. А если у учредителей Нобелевской премии совсем крыша поедет, то и по химии тоже!

– Вы все смеетесь! А роман, действительно, получился классный! Какие там главы! Обалдеть! Особенно глава, в которой Билл Штофф помирился с Костлявым Джеком, и они вместе ограбили почтовый дилижанс, а потом скрывались от разозленного шерифа в каньоне Ужасных Видений, варили борщ из кактусов и читали мешки с письмами. Это просто умора! Я не могла печатать! Во мне даже каждая запятая вызывала смех!

– Очень хорошо, что тебе понравилось. Чувствуется хороший вкус, похвалил девушку Стрекозов.

– Слушайте, а почему Билл Штофф в конце погибает? Я так плакала... Вы его потом воскресите, как Шерлока Холмса?

– Зачем?
– пожал плечами Дамкин.
– Это окончание книги.

– Но еще столько можно понаписать! Например, через пару недель кто-то опять ограбит банк Толстого Сэма, и окажется, что это снова Черный Билл!

– Любая тема хороша до тех пор, пока она не изжила себя, - заметил Дамкин.

– Как говорят японцы, - добавил Стрекозов, - хорошего должно быть мало.

– Как жалко!

– Каждый уважающий себя литератор должен написать трилогию, наставительно произнес Дамкин.
– На третьей книжке о Билле Штоффе мы и остановимся!

– "Билл Штофф" так всем полюбился, многие знают его близко к тексту. А вы его взяли и убили! Это просто нечестно!

– Пусть читают и перечитывают. Кроме последней главы он везде живой.

– Все равно, нельзя так поступать с любимым героем!
– продолжала отстаивать свою точку зрения секретарша.
– Это живодерство какое-то!

– Стрекозов, ты - живодер!
– воскликнул Дамкин, похлопав соавтора по плечу.

– Ты тоже, - отозвался соавтор.

– Я думала, что этот роман будет вечен...
– печально молвила Света.

– Что поделать, вечность не для нас, - философски молвил Дамкин. Наша жизнь, как короткая повесть, в которой хватает места только для обломов...

– А что же будет потом?

– Потом?
– Стрекозов улыбнулся.
– Потом будет другой роман. Не о Билле Штоффе. Главное, чтобы он был лучше...

Глава следующая,

в которой литераторы заходят к художнику Бронштейну

на кладбище

С той поры боялись разбойники в дом возвращаться, а четырем бременским музыкантам там так понравилось, что и уходить не захотелось.

Братья Гримм "Бременские музыканты"

Вдумчиво внимательный читатель конечно помнит, что художник Бронштейн работал сторожем на кладбище. Интересное место - кладбище. Ходишь меж надгробий и сами собой навеваются мысли о Вечности и о своем месте в этой Вечности. "Все там будем", - заметил мудрец и не ошибся, хотя и не сказал ничего нового.

В те дни, когда на кладбище никого не хоронят, там еще лучше, чем во все остальные дни недели.

В десять часов утра Дамкин и Стрекозов вошли через готические ворота из темно-красного кирпича на кладбище и пошли мимо могилок к сторожке Бронштейна. На некоторых могилках красовались огромные венки, на других стояли скромные засохшие букетики. По мере продвижения литераторов места захоронения попадались все более бедные и заброшенные. Создавалось впечатление, что даже после смерти есть перспективные, "нужные" покойники, а есть "неудачники". Когда выпадало время, художник Бронштейн ухаживал за могилками "неудачников", выдергивал траву и красил невысокие заборчики. Он знал наизусть все фамилии, означенные на надгробиях, и все эпитафии.

Литераторам нравилась лужайка на самом краю кладбища в тени кирпичной стены, отделяющей кладбище от всего остального мира. Почему-то на этой лужайке никого не хоронили. Может, какой-нибудь богач-долгожитель купил себе заранее это место и берег до своей долгожданной смерти. А может, под тонким слоем почвы лежали залежи гранита, не дающие выкопать приличную яму. Этого литераторы не знали. Но лужайка была очень уютной, зеленела весенней травкой и ярко цвела одуванчиками. И когда соавторы не заставали художника дома, они устраивались на травке, чтобы потворить в тишине на лоне природы. На кладбище хорошо писалось, почти как в деревне у деда Пахома.