Ганс шел, практически не разбирая дороги – перед глазами все плыло. Кирпичные дома сливались в одну бесконечную серую стену. Юношу лихорадило, руки не слушались, а ноги сделались ватными. В состоянии полуобморока Ганс добрался до здания театра, скользнул между колючим кустарником и спустился в свою каморку.

Пока у юноши ещё оставались силы, он зажег свечу, осмотрел и обработал свою рану, перевязав её обрывками рубашки. Когда единственная горящая свеча в его глазах приняла очертания трех, юноша, придерживаясь за стол, добрался до дивана, на который тут же рухнул без сознания. Впервые за долгое время Ганс окунулся в небытие, не контролируя самого себя, забылся тяжелым, липким, страшным сном.

На столе медленно угасал огарок свечи, бросая смутные отблески на лежащую рядом скрипку и куски окровавленной ткани. Небольшое окошко под самым потолком уже озарялось первыми лучами рассвета.

Природа вновь оживала, готовясь к новому дню, а в темной коморке под крохотным зарешеченным окном на потертом диване лежало почти бездыханное тело молодого музыканта.

====== Глава 7. ======

Зеркало на стене отбрасывало длинный золотистый отблеск, который тянулся через всю комнату. Клочки паутины с запутавшимися в них засохшими мухами болтались в углах под потолком, будто гирлянды. Залетевшая в трещину на стекле, невесть откуда взявшаяся, стрекоза, яростно жужжа, долбилась в стекло, не догадываясь взлететь чуть выше, пока, наконец, не запуталась в паутине вместе с мухами. В правом углу от окна что-то тускло поблескивало. В комнате царила тишина.

Вдруг всеобщее безмолвие нарушилось шуршащим звуком, отдаленно напоминавшим не то храп, не то кашель. Раздался треск дерева.

От красноватого потертого дивана отделилась фигура и, шатаясь, приблизилась к столу. Нашарив стакан с водой и выпив добрую половину, человек закашлялся и без сил рухнул на табурет.

Ганс Люсьен протер глаза. Острая боль в боку осталась, хоть и притупилась немного. Юноша осмотрел рану. Она была не смертельной, и даже не очень опасной, но за время сна юноша потерял немало крови. А сколько он спал? Несколько часов до восхода солнца?

На этот вопрос он не мог ответить. Тем более, его сейчас больше волновала Тесса, её слова.

«Убирайся! Я тебя ненавижу!»

Юноша покачал головой, потирая глаза. Перед внутренним взором возник размозженный череп и осколки костей. Как это все произошло? Единственное, что помнил Ганс –это глаза надсмотрщика и холод внутри.

Юноша приподнялся и прошел несколько шагов по комнате. Свербящая боль в боку дополнилась режущей в желудке. Ганс подумал о том, что неплохо бы перекусить, но еды совсем не осталось… Тогда юноша присел на корточки и приоткрыл нижнюю дверцу высокого пустого шкафа. Там на дне хранились его сбережения на «черный день».

Пересчитав копейки, юноша прикинул, что тут хватит на еду, пару листов бумаги и чернила.

Он не без труда натянул концертную рубашку и брюки, запихнув окровавленную одежду в шкаф. Выйдя на улицу, юноша долго не мог привыкнуть к яркому свету, а когда, наконец, смог открыть глаза, двинулся прямиком к центральной площади города.

Здесь располагались единственные уличные и посему считавшиеся самыми точными часы города. Они представляли собой небольшую башенку, выложенную из того же серого кирпича, что и все здания города, со своеобразной крышей из черепицы. На прямоугольной башне располагалось четыре циферблата, которые глядели по сторонам света, а чуть ниже них были небольшие дощечки, на которых каждый вечер фонарщик записывал сегодняшнюю дату.

Ганс подошел поближе к часам и пригляделся, потому что было сложно сосредоточить взгляд на чем-либо.

«Проспал четыре дня…» – пронеслось в голове, когда юноша, наконец, разглядел число на дощечке.

Понимая, что времени больше терять нельзя, Ганс повернул к городскому рынку. Купив хлеба, юноша поспешил к книжной лавке.

Народу здесь сегодня было маловато. Ганс по привычке скользнул мимо витрины с нотными сборниками и поглядел, нет ли новинок. Обнаружив все те же ноты Вивальди и Паганини, причем открытые именно на той странице, на которой их в последний раз оставил Ганс, юноша скользнул к прилавку. Достав обрывок листка и угольный карандашик, юноша написал, что хотел бы приобрести, и сунул бумажку и деньги торговцу.

Старик в очках и с седой бородой прочитал записку, потом отложил её в сторону и принялся изучать юношу. Пристально посмотрев ему в глаза пару секунд, он, наконец, сказал:

– Ты нотами интересуешься? Я видел тебя пару раз… Ты парень честный, но что-то в твоей жизни случилось, по глазам вижу. Забери сборники – все равно их никто не покупает…

Юноша с благодарностью принял ноты, забрал бумагу, чернила и перо и отправился обратно к театру.

Времени оставалось все меньше и меньше. После слов Тессы юноша твердо решил, что уедет. Он не мог больше видеть её, чувствуя свою вину каждый раз. Он любил её и не хотел причинять боль.

Но перед отъездом он обязательно должен был кое-что сделать. Кое-что очень важное, по его мнению.

Вернувшись в театр, юноша вставил в канделябр три новые свечи и зажег их. Комнату залил мягкий желтоватый свет. Наспех поев, юноша убрал со стола скрипку, завернув её в черную ткань, разложил на гладкой поверхности листы бумаги, установил чернильницу, глубоко вздохнул и начал писать.

Ровные тонкие строчки ложились на лист бумаги. Изредка Ганс останавливался и задумывался, но затем снова продолжал привычным способом излагать сои мысли. Перо тихо поскрипывало под нажимом цепких пальцев.