Переодевшись, юноша глянул на себя в осколок зеркала, болтавшегося на стене. Черные, взъерошенные волосы, слегка длинноватый нос, плотно сжатые губы, густые брови, блестящие карие глаза, крепкие широкие плечи, не сочетающиеся с худощавостью. Он был симпатичен, даже красив, но тяжелая работа, нехватка сна, нищета проделали страшную шутку с его телом, истощив и состарив его. Ганс иногда с какой-то тяжелой грустью рассматривал мозоли и шрамы на руках. Ведь все могло сложиться иначе, если бы не умерла мама, если бы отец не пил, если бы не было той работы на шахте, если бы он не был убийцей…

Нахмурив брови, юноша подошел к столу и развернул второй свиток. Вот она. Вот та единственная, которая была с ним рядом и в радости, и в горе, та, кому он мог рассказать все, что тревожит, радует, волнует.

В тусклом свете от окна под потолком блеснуло лакированное дерево. Кто знает, сколько лет этой скрипке? Скольких хозяев она пережила? Ганс редко задумывался об этом, но во время этих размышлений ему каждый раз хотелось бы, чтобы после смерти скрипка перешла в чьи-то надежные руки или… О нет, он ни за что не хотел отдавать её кому-то другому. Она создана только для него, она принадлежала ему и не могла больше вникать в чью-то чужую душу. Скрипка была продолжением его самого.

Нежно проведя рукой по грифу, Ганс небольшим белым платочком отполировал верхнюю деку, а затем проверил строй. Юноша хотел провести последние минуты перед спектаклем, играя на скрипке. Вскинув инструмент на плечо, Ганс погрузился в свой особый мир, в котором царила гармония и красота. В мир своей души, которой он дорожил, пожалуй, больше всего на свете. Которую хранил, как зеницу ока. Которую боялся потерять или испортить.

Вверху, в зале, раздались хлопки аплодисментов. Юноша на секунду навострил уши и поспешил подняться по лестнице за кулисы.

Поднявшись и встав у занавеса, Ганс с любопытством наблюдал, как сам директор театра объявляет музыкантов, те в свою очередь чинно проходят на сцену, кланяются и усаживаются на свои места. За сценой было ещё полно актеров, которые толпились, толкались и перешептывались. Среди этой толпы Ганс нашел взглядом Тессу.

– Все будет хорошо, – то ли утвердительно, то ли вопросительно прошептали её губы.

Ганс едва заметно кивнул. Девушка улыбнулась в ответ и отправилась на сцену, услышав свое имя.

Вот всех музыкантов и актеров объявили. Всех, кроме одного. Иоганн Люсьен стоял за кулисами и ждал, пока начнется концерт. Он был, словно призрак, бестелесный, безымянный, он не числился ни в каких списках, его имя никогда и нигде не звучало. И даже записки о рождении из деревенской церкви у него не было.

Ганс привык к этому, хотя иногда ему и было немного обидно.

Задумавшись, юноша чуть было не пропустил кивок дирижера, который был адресован находящимся на сцене музыкантам. Резко подняв скрипку на плечо, он заиграл.

И вот закружились на сцене лица, слышались песни, диалоги, мечтательная пастушка в исполнении Тессы веселилась, то звонко распевая песни, то заливисто смеясь и беззаботно болтая.

А Ганс погрузился в музыку, и не было вокруг больше ничего, кроме музыки. Он готов был вечно терпеть насмешки оркестровых скрипачей, безмолвные упреки директора, голод, боль, потери, лишь бы только рядом была скрипка и музыка.

Время неслось так быстро. Казалось, только-только прозвучали первые ноты, которые были подхвачены оркестром, но представление уже близилось к своему завершению. Этого момента так трепетно ждал юноша. Последняя ария. О боже, как она была великолепна!

Все музыканты и актеры замерли. Осталась только Тесса. И никому, кроме неё, не видимый Ганс.

– И юности звенящей дни… – раздался голос девушки.

Она пела в полной тишине. В небольшом просвете между тяжелой портьерой и стеной Ганс видел, как замер зал. Девушка закончила один мотив, и тут началось скрипичное соло. Ганс выводил каждую нотку, каждый форшлаг так чувственно, живо, с неподдельной искренностью, что с уст кого-то из гостей сорвался невольный сто восхищения. А вот голос девушки снова подхватил музыку.

Дуэт скрипки Ганса и голоса Тессы был незабываем. Они то сливались вместе, то переплетались причудливыми созвучиями, то расходились, дополняя друг друга. Юноша выжимал из инструмента все, что можно было, ведь именно этого момента он так ждал, так боялся…

Смолкли последние звуки. Ганс бессильно опустил скрипку. Присев на обшарпанный стул рядом с занавесом, юноша затаил дыхание, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце.

Что-то было не так.

Тишина. В зале стояла звенящая тишина. Ганс мог слышать дыхание, шелест листьев цветов в руках зрителей, взволнованно бьющиеся сердца, но ничего более.