Собрав в себе последние силы, Ганс вышел на улицу и заиграл. Скрипка пела, перекликаясь с чириканьем певчих птичек, прилетевших в город с первым теплом. И каждая нота, пережитая внутри, отточенная до безукоризненности, такая яркая, точная и меткая, взлетала в бездонную синеву весеннего неба, отзывалась сотнями отголосков, что казалось, будто все вокруг в каком-то волшебном оцепенении погрузилось в сказку, созданную музыкой. Люди, проходившие мимо, в удивлении замирали и с содроганием сердца слушали печальную повесть, которую рассказывала скрипка мальчика. Никто не кричал и не пританцовывал, как это было, когда играл седобородый мужчина. Все стояли, затаив дыхание и ожидая, что же будет дальше. Когда мальчик закончил, повисла пугающая пауза. Казалось, что люди все никак не могли оторваться от этого странного сна, в который ввела их музыка, будто бы они до сих пор слышали таинственные и грустные напевы скрипки. Но вдруг, откуда-то с отдаленных рядов послышались редкие хлопки, которые в следующую же секунду были подхвачены всей толпой. Откуда ни возьмись, перед юношей появилась черная шляпа, в которую проходящие люди кидали серебряные монетки.

– Ещё! Ещё! – слышалось со всех сторон.

И Ганс играл ещё. И ещё. И ещё. А люди в толпе медленно сменялись. Кто-то уходил по своим делам, кто-то приходил, чтобы своими собственными ушами услышать чудо-скрипача.

Ганс удивленно смотрел на всех этих людей, которые слушали его с таким трепетом и наслаждением. Конечно, он не играл для них так, как играл, например, солнечными осенними днями и могилы матери, но в его музыке было нечто такое невесомое, легкое, едва уловимое, трепетное, живое, дрожащее, как дыхание природы, которое мальчик слышал в осеннем лесу.

Порой юноша пытался угадывать настроение того или иного прохожего и специально начинал играть мелодию, которая отразила бы его чувства. Тогда прохожий,несомненно, оборачивался и будто бы спрашивал взглядом: «Как ты это делаешь? Как у тебя получается сыграть то, что у меня на сердце?»

Тогда Ганс только улыбался и продолжал играть.

Через некоторое время у юноши набрались постоянные слушатели, которые даже порой приносили с собой небольшие складные стулья, расставляли их на площади и усаживались поудобнее, чтобы послушать нескончаемый музыкальный концерт, который длился с утра до самого вечера. Особенно юноше запомнился один пожилой мужчина – он был всегда одет в аккуратный плащ, из-под которого виднелся серый пиджак, застегнутый на одну верхнюю пуговицу. Мужчина слегка прихрамывал на правую ногу, поэтому постоянно появлялся с тонкой изящной тростью в руках, которая легонько постукивала о тротуарный камень.

Этот человек появлялся каждый день строго в девять утра, слушал игру мальчика полчаса, а затем уходил, чтобы снова появиться уже около семи вечера. Ганс сначала долго не мог понять, чем же таким особенным этот мужчина выделялся из толпы, но однажды он заметил вот что: простые зеваки обычно слушали музыку с широко распахнутыми от удивления глазами, восторженно хлопали и иногда даже кричали, сбиваясь поплотнее в толпу как можно ближе к скрипачу. А этот пожилой мужчина всегда стоял поодаль, слушал, сосредоточенно прищурившись, и не сводил слишком ясного и вдумчивого для его лет взгляда с лица юноши.

Однажды вечером этот человек, казалось, специально пришел попозже, чтобы дождаться конца игры. Когда Ганс завернул скрипку в черную ткань и собрался было уходить, мужчина легонько придержал его ручкой трости за плечо и окликнул.

Юноша попытался показать жестами, что он не сможет поговорить с уважаемым господином, но тот все же пожелал вести беседу.

– Я слушаю вашу игру, молодой человек, уже больше месяца. И с каждым днем я удивляюсь вашему таланту все больше и больше. За эти тридцать с лишком дней мне не довелось прослушать ни одной повторной мелодии, но, насколько я наслышан, музыка на этой площади не смолкает ни на минуту с рассвета и до вечера. Вы должны понимать, что ваше положение в обществе нельзя назвать приемлемым, но я все же не могу не предложить вам одну вещь. Вы, должно быть, не знаете, что я известный театральный режиссер, но я поведаю вам. Честно признаться, в моем театре я главный, – мужчина лукаво улыбнулся, – и, основываясь на этом, могу твердо заявить: с музыкантами у нас дела обстоят очень плохо. Никто не задерживается в оркестре больше двух-трех недель, да и оркестра как такового у нас нет, поэтому, осознавая, конечно, всю тонкость данного дела, я осмелюсь предложить вам поступить на службу музыканта в нашем театре. Насчет денег не переживайте. Понимая ваше положение, я обещаю вам позаботиться о повышенном жаловании. С репертуаром театра вы будете ознакомлены в ближайшее же время и, если удастся, я надеюсь, что удастся, мы справим для вас новую квартирку. А пока вы сможете пожить в любой комнатке здания театра, ну, конечно, если они вам приглянутся…

Ганс задумчиво слушал речь незнакомца, опустив глаза и разглядывая камни под ногами. Неужели, он всерьез предлагает юному шестнадцатилетнему музыканту серьезную работу в театре? Ведь там же все так… так красиво, изящно, утонченно, так не для него…

– Надеюсь, вы согласны? – спросил мужчина, чем окончательно ввел Ганса в сомнения.

Юноша до сих пор помнил все произошедшие недавно события. Они не выходили из его головы ни на минуту. Разве что музыка помогала ему отвлечься на совсем недолгое время, а потом все тяжелые воспоминания возвращались вновь.

Видя смущение юноши, пожилой мужчина все-таки продолжил свою речь.

– Я вижу, вам надо поразмыслить над моими словами. Надеюсь, одного дня вам будет достаточно. Завтра вечером я буду ждать вас здесь, на площади. Тогда все и обсудим.

С этими словами мужчина вежливо откланялся, приподняв на прощание шляпу.

– Доброй ночи, – сказал он и медленно удалился прочь по узкой улочке.

А Ганс Люсьен тем временем все стоял, сжав в одной руке сверток темной материи, и не знал, что делать ему дальше.

Смеркалось. Небо потемнело, принимая при этом красновато-лиловый оттенок. Рваными полосками разбегались по этому сочному фону темные облака. Ганс шагал по узким улочкам, плутавшим между кирпичными домами. Он не спешил возвращаться на свой пыльный чердак, поэтому хотел подольше погулять по городу и подышать прохладным вечерним воздухом и подумать.

Ганс редко бывал в этой части города. В течение трех прошедших лет, что он жил тут, юноша практически не выходил никуда с проклятых угольной шахты и пристани, разве что на городской рынок. А после того злополучного события на старой барже и недели, проведенной на чердаке, юноша начал потихоньку возвращаться к жизни и прогуливаться ночами по городу, хоть и видел порой по сторонам выпученные глаза надсмотрщика с шахт.