Ишан поспешил осадить ее.

– Двадцать блюд - дело нехитрое, если разные сорта риса. Попробуй приготовить двадцать блюд из одного сорта. Сможешь?

Маташ задумалась.

– Семь смогу, нет, восемь, больше не смогу.

– Вот видишь. Кстати, откуда у вас пища?

– Рис, муку, масло отец приносит, мясо - Шамсин.

– Кто это?

– Ты его увидишь.

– Ты же говорила, здесь, кроме вас, никого нет.

– Людей нет.

– Значит, Шамсин не человек.

– Нет... Ты поел, чай будешь?

– Чай?

– С халвой.

– С халвой?!

– Почему ты так поразился?

– У вас и халва есть?

– Есть.

– Каждый день?

– Каждый день, если хотим, а у вас?

– У нас... я халву раз в жизни ел. За халвой я в город шел. Три дня туда, три дня назад, день там.

– Ты так ее любишь?

– Не для меня, для Ашат. Она заболела, все ей кажется горьким, а ей молоко пить нужно. Вот я и подумал, если достать халвы, может, ей станет лучше?

Маташ задумалась.

– А кто такая Ашат?

– Ашат?
– Ишан прикрыл глаза, вспоминая образ.
– Она высокая, почти такая, как я, стройная, как кипарис. Волосы у нее черные, как самая темная ночь, а глаза синие, как небо. Ее улыбка похожа на радугу после дождя...

Когда он замолчал, Маташ долго ничего не говорила, смотрела вдаль, и взгляд у нее был странный.

– А я?
– наконец сказала девочка, - какая я?

– Ты? Ты маленькая, гибкая, как молодая ива, волосы у тебя черные, как перья в крыле ворона, глаза бирюзовые, как глубокие озера, а смех, как журчание весеннего ручья...

И опять Маташ долго молчала.

– Отец мог тебя убить, - наконец сказала она.

Ишан поколебался, но сказал:

– Мне кажется, твой отец многих убил.

Но Маташ не обиделась.

– Все - это все. А ты в камне разглядел дракона, в моих глазах - озера, в улыбке Ашат - радугу. Ты особенный.

Пользуясь случаем, Ишан попросил:

– Отрежь мне халвы... не для еды.

Она молча отрезала длинный узкий кусок, положила в тыквенную бутылку с широким горлышком:

– На.

– Спасибо.

– Ты давно ее знаешь?

– Ашат? Все четырнадцать лет, мы вместе росли.

– А теперь ты меня будешь видеть четырнадцать лет, ты не уйдешь отсюда.

Маташ негромко сказала, но зло. Поделом тебе, Ишан, нечего язык распускать, не забывай, где ты и в качестве кого.

Ближе к вечеру появился Сакрам. Ишан как раз Маташ рассказывал сказку деда Ширшана. Сначала в воздухе возник маленький смерч, а потом на его месте оказался человек. На руках у него был уже знакомый Ишану черный волк.

– Иди, - сказал Сакрам, опуская животное.

Волк отбежал в сторону и лег невдалеке, глядя на Ишана.

Сакрам казался довольным.

– Ну как провели день?
– весело спросил он.

– Хорошо, - сказала Маташ.

– Я рад, что ты не ошиблась. Ну, угощай отца.

Пока поели, село солнце, наступила темнота.

– Спать, - зевнул Сакрам, - завтра тяжелый день, спать.

Утром Ишан проснулся рано. Увидел купол шатра, сначала не понял, где он, потом вспомнил. С утра все беды кажутся не такими страшными, хоть понимал Ишан, что положение его непростое, не хотелось ему унывать. Остальные еще спали, и Ишан осторожно, чтобы не разбудить их, вышел наружу.

Холодный утренний воздух взбодрил тело, Ишан поежился и замер - в двух шагах от него сидел Шамсин и смотрел не отрываясь. Это был взгляд полный ненависти, взгляд хищника. Ишан почувствовал, что хочет бежать; знает, что бесполезно, волк в два прыжка его догонит, и все равно хочет. Потому что в Ишане говорит страх. Так дело не пойдет, сам себе сказал Ишан и направился к очагу. Там он набрал в ладонь мяса из вчерашнего плова и подошел к волку.

– Вот, держи, - дружелюбно сказал мальчишка, высыпая мясо рядом с животным, - друзьями мы может и не станем, но не обязательно быть вра...

Он не успел ничего сделать, как острая боль ожгла правую руку. Ишан охнул и закусил губу.

– Будешь знать, - раздался сзади веселый голос Сакрама.
– С Шамсином шутки плохи. Кусай его, Шамсинчик, но убивать без приказа не смей. Понял?

Волк посмотрел на хозяина и с недовольным видом пошел прочь. Видимо, ему очень хотелось загрызть мальчишку. Ишан поморщился, на траву из раны капала кровь...

Завтракали на поляне отварным сладким рисом. Рука у Ишана была аккуратно перевязана чистой тряпкой и почти не болела. Когда приступили к чаепитию, Сакрам хлопнул в ладоши и сказал: