Хлынувший с неба поток воды заставил отступить в нишу двери, и прижаться к застекленным створкам. Движение показалось Басту слишком резким и поспешным, он оглянулся проверить: не заметил ли кто-нибудь случившуюся с ним неловкость. Но никто в его сторону не смотрел. Люди в обеденном зале заняты своими — по-видимому, совсем не простыми — делами. Спина Гитлера напряжена, он говорит что-то Герингу, и, хотя разобрать слова Баст не мог, ему показалось, что Фюрер раздражен и высказывает какие-то резкости. О чем может идти разговор? Вопрос возник в голове сам собой, без какой-либо разумной причины, и в то же мгновение, словно почувствовав запах крамолы, — а чутье у того было чисто волчье, — в его сторону обернулся Гейдрих. Их взгляды встретились, и Баст похолодел: в маленьких — "монголоидных" — косящих и бегающих, как у вороватого жида, глазках Гейдриха фон Шаунбург прочел свой приговор…

Олег проснулся рывком. Сердце колотилось, будто он, и в самом деле, только что узнал свою судьбу. Однако это был всего лишь сон и к объективной реальности он имел отношение такое же, как, скажем, романы Дюма к реальной истории Франции.

"Сон… Всего лишь сон…" — Олег встал с кровати и, подхватив по пути сигарету, подошел к окну. Отдернул тяжелую штору, закурил и посмотрел на речную долину. Разумеется, это была не долина Рейна. Как называлась эта река — он не помнил. Не было в помине и низкого предгрозового неба. Напротив, в рассветный час небеса сияли ангельской чистотой, и, разглядывая открывшийся перед ним пейзаж, Олег подумал: оно и к лучшему, что его так резко вырвал из сна ночной кошмар. Не приснись сейчас такой бред, не увидел бы этой красоты и не сообразил бы, что и как теперь делать.

"Что-то же следует делать, не так ли?" — он затянулся, вернулся к кровати, взял с прикроватного столика серебряную фляжку и, глотнув пару раз прямо из горлышка, снова шагнул к окну. Безусловно, он должен был что-то предпринять, и теперь понял, наконец, что именно.

Люди по природе своей эгоисты, и мужчины в этом смысле отнюдь не исключения. Как раз наоборот, наверняка именно мужики придумали поговорку про быка и Юпитера. Но сколько бы ты ни повторял в сердце или вслух простые аксиомы, истина обычно еще проще. Переспав — и неоднократно, а значит и неслучайно — с Ольгой, Олег чувствовал, определенный душевный дискомфорт, некое томление души, и даже нечто, похожее на муки совести. Но и только. Никакой особенной трагедии в том, что произошло между двумя взрослыми людьми в отсутствие третьего персонажа, он не видел. Тем более никаких обязательств по отношению к Татьяне у него на самом деле и не имелось, гм… как и у нее к нему, и было ли между ними что-то такое, о чем следует говорить, осталось не проясненным. Все это так, но когда он услышал ее стоны…

Черт возьми! Можно быть сколь угодно продвинутым, в плане широты взглядов, джентльменом и в придачу интеллектуалом, можно даже быть борцом за права женщин, что бы мы под этим ни понимали, но узнать, что именно твоя женщина — жена, любовница или просто подруга, на которую ты имеешь виды — спит с другим мужчиной, крайне неприятно. Да, что там "неприятно"! Омерзительно, оскорбительно…

"Мучительно", — признал Олег и глотнул из фляги.

Мучительно… Ему стоило немалых сил прожить прошедший день с ироничной улыбкой на губах. Оставалось надеяться, что Татьяна ничего такого не заметила. Степа уж точно не понял, что здесь не так. Однако пара взглядов, брошенных как бы невзначай Ольгой и Виктором, Олегу решительно не понравились. И, кроме того… Кроме того, ему и самому было противно то, как донимала его обыкновенная мужская ревность. Лучшим выходом из положения стал бы "разрыв контакта", то есть отъезд куда-нибудь, чтобы какое-то время не встречаться с Таней, и дать всем — и ей, и Степе, и себе самому — определиться и прийти в себя. Однако для такого поступка нужен повод, и не просто повод, а безукоризненная "отмазка", такая, что предъявить в приличном обществе не стыдно.

И надо же… Решение пришло во сне, что ставило Ицковича в один рад с такими титанами как Менделеев. ("Ну, прям — Менделеев!" — улыбнулся собственной мысли Олег). И не отмазка, нет. Действительно серьезное и не терпящее отлагательств дело.

"Дело…" — Олег сделал еще один скромный глоток коньяка, посмотрел с сожалением на окурок — от окна уходить не хотелось — и пошел за следующей сигаретой. — "Надо было сразу всю пачку взять…"

Сон оказался вещий, а не просто дурной, как показалось в начале. Потому что двадцать девятого июня 1934 года на посту у двери в обеденный зал гостиницы "Дреезен" в Бад-Годесберге стоял не Себастиан фон Шаунбург, а его приятель Вальтер Шелленберг. И это Вальтер рассказал Басту про тот вечер и про то, как посмотрел на него сквозь стекло Геббельс, потому что оберфюрер Гейдрих на том совещании не присутствовал: "ростом не вышел". А Баст в тот момент находился в своем баварском имении, потому что накануне Эрнст Рэм приказал всем бойцам СА уйти в месячный отпуск. И тридцатого июля, когда вырезали руководство штурмовых отрядов, Баст делал вид, что ничего об этом не знает. Совершил верховую прогулку, отобедал и, сев к роялю, играл что-то подходящее случаю, положив на крышку рояля заряженный Люгер, пока в седьмом часу вечера не позвонил Рейнхард и не сказал, что ждет его у себя в Берлине через три дня.

— Через три, — с нажимом произнес оберфюрер и дал отбой.

А Себастьян уже всерьёз приготовился умирать… и убивать тех, кто за ним придёт.

Больше они к этому эпизоду никогда не возвращались, но Шаунбург понимал, чувствовал, верил, что Гейдрих спас его в тот день. А почему, зачем — знать это, ему дано не было, а спрашивать… Есть вопросы, которые не задают. Но если попытаться все-таки предположить… Возможно, Гейдриху хотелось иметь в своем окружении настоящего аристократа. А может быть, Баст ему просто нравился. В конце концов, у них даже увлечения были одинаковые: оба любили классическую музыку и верховую езду, и фехтовальщики оба изрядные, а еще Баст не только образцово-показательный ариец, но и не дурак, что отнюдь не одно и то же. Во всяком случае, мало кто в СД способен думать в одном с Гейдрихом темпе. Пожалуй, таких всего несколько человек наберется, и даже среди этих немногих — своими способностями выделялись двое: юрист Вальтер Шелленберг и философ Себастиан фон Шаунбург. И не за правильную форму черепа Гейдрих в начале 1935 года, когда начал формировать настоящую политическую разведку СД, сразу же определил Баста именно туда.

"Туда… — Олег закурил очередную сигарету, допил коньяк и даже улыбнулся, чувствуя, как успокаивается сердце и оставляет напряжение. — Туда…"

— Туда, туда, где брезжил свет, Сквозь щель "Для Писем и Газет"!

Олег явно находился во взвинченном состоянии. И песенку "винни-пуховскую" напевал, и улыбался как-то не так, как вчера…

"Хлебнул он что ли с утра?" — сказать определенно, пил Ицкович или не пил, было затруднительно. Нынешний Олег, как успела уже убедиться Татьяна, не то чтобы пил не пьянея, но наливаться мог долго и помногу. Да и не в этом дело. Настроение Олега могло и не быть связано с потреблением алкоголя.

"А с чем оно связано?" — выяснить, знает ли он о ее позавчерашнем "приключении", ей так и не удалось. Могло случиться, что и не знает. И это было бы совсем неплохо, если честно.

"А если все-таки, — да?"

Тогда одно из двух. Или ему все равно, или он…

"Хамство в душе затаил", — подсказала "Жаннет", которая чем дальше, тем лучше овладевала "великим и могучим", и вот, пожалуйста, даже цитату из Зощенко весьма к месту ввернула.

"Заткнись!"

"Да на здоровье!"

— Дамы и господа, — Олег поправил шейный платок и обвел собравшихся за обеденным столом весьма выразительным взглядом. — А не прогуляться ли нам к реке? Погода чудесная! Весна…