А в Свердловске поникла Натаха, прошли ноябрьские праздники, ещё неделя, а от Чертова не было вестей. Она автоматически ходила на занятия, автоматически что-то отвечала, а внутри ширилась пустота. Версии его молчания были всякие, но больше всего мучили две: что-то случилось с ним и не нужна, а первая вызывала леденящий душу холод.

Заскочивший вечером Санька совсем не узнал сестру:

– Натах, ты болеешь?

– Не, Сань, не болею.

– Колись, сеструха, что случилось? Ведь мамка, увидев тебя такую, свалится с сердечным приступом точно.

И Наташка разрыдалась: -Ваня, у него что-то случилось, - она всхлипывала и по-детски размазывала рукой слёзы.

– Не, и это моя боевая сеструха? Эт чё такое? Слезокапка какая-то. Пошли, попробуем Аверу позвонить.

На почтамте наменяли пятнадцатикопеечных монеток, и Санька набрал Аверов.

– Привет, Саша! Как у вас дела? Малышка там не подросла, а то может и женился бы на ней, из-за тестя конечно. Саш, мы тут с Натахой решили вам... что? Когда?

Наташка вцепилась в его рукав. -Так, так, и чтоо? Где? Понял, понял, да, да, обязательно. Завтра? Да! Пока, Алюне и деду привет.

– Что?
– обмирая спросила Наташка. -Ну, не здесь же, пойдем, вон, на улицу.

Отошли от почтамта, остановились на Исетской набережной. Вода глянцево блестела, и в ней отражались огни самого большого в городе киноконцертного зала"Космос".

– Глянь, как завораживающе смотрятся огонечки.

– Сань, не свисти, что случилось? -А случилась, Натах, проблема большая, Иван в командировке в Афгане, там в их вертолет стреляли духи ...

– И..??
– обмирая спросила Наташка.

– И они ушли, успели, только вот пока где-то блудят...
– видя, что сестричка покачнулась, взял её за отвороты пальто и зашипел:

– Слышь, ты мне тут истерики не устраивай. Он живой, он там не один, они втроем, а чтобы три русских мужика да не справились?! Твой Ванечка не пальцем деланный, вон какой амбалище, ему уменья не занимать.

Он тряс Наташку и уже орал в полный голос:

– Нельзя плохо думать, верить надо! Поняла!!

Наташка, никогда не видевшая таким своего доброго и всегда веселого брата, испугалась уже за него.

– Санька, Санька, ты чего орешь?
– она приложила свои ледяные ладони к его щекам.
– Сань, Саня, это же я, ты здесь, дома, успокойся.

Холодные ладошки как-то остудили его, он потряс головой, с удивлением посмотрел на свои руки, сжимающие ворот её пальто:

– Наташ? Прости, накрыло, уфф!!
– он схватил горсть снега и размазал его по лицу.
– Прости, - он помотал головой, - хорош у тебя братец, вместо помощи истерит, как девка.

– Санечка, - едва сдерживая слезы, сказала Натаха, - ты у меня самый любимый братик, только не переживай так, а? Я, я, наверное бы, почувствовала, что его нет, а так в душе тревога и тоска.

– Ишь ты, какая у нас любовь образовалась, - хмыкнул Санька, совсем успокаиваясь, - а то "дяденька-амбал, гора Араратская". Будем ждать, не тот человек Ванька твой, чтобы сломаться.

Он обнял её и притянул к себе:

– Не кисни, вот увидишь, явится твой Чертов, как... как чёрт из табакерки. Да, Авер просил звонить ему на работу, дома-то Алюня кормящая. Она его и так достала, что случилось, видит же, что мужик сам не свой, а они с Витьком на пару врут ей, что у Витька неприятности. А ты привыкай, выбрала себе такого ухаря, вот и умей держаться.

– Я, я... буду, - всхлипнула Наташка, - я, правда, буду. Сань, ведь он найдется?

– Должен!

А генерал Романов совсем не хотел идти домой. Если на работе в течение дня он как-то забывался, то дома... дома была тоска: мутная, засасывающая, хватающая за сердце... Он винил себя - его единственный племянник, бабник, нахалюга, отчаюга и самый лучший друг для своих Авера и Витька... Восьмой день ни слуху ни духу - вертолетчики облетели весь предполагаемый район пребывания племяша с двумя оферами - бесполезно.

– Надо давать отбой, - совсем поник генерал.
– Олюшка ведь не переживет, а и ты, старый мудак, как сможешь такое вынести? Надо идти, Решетов опять засидится, а там ребенок маленький на одних руках.

Осунувшийся, печальный генерал, вышел из кабинета, попрощался с адьютантом и, сгорбившись, пошел на выход, не видя, с какой жалостью смотрит ему вслед и жалеет его Решетов:

– За неделю в старика превратился, а ведь всегда был невозмутимым и бодрым!
– с болью подумал адьютант.