— Вот вечно вы так, Шелестов! Охраняете Червонца в «Крестах» от сотрудников НКВД, а потом потери свидетелей подсчитываете… Какие еще показания этот педераст дает?

— Каких он только здесь показаний не дает, Лаврентий Павлович… Ох, каких только не дает… Я не менее ста листов извел, пока записывал. Хотел сразу в ЦК направить, а потом подумал — чего торопиться-то? Люди, которых он к антигосударственной деятельности приплетает, быть может, и ни при делах вовсе! Быть может, это клевета на высших должностных лиц страны! А Шелестов тут с этой грязью — и в ЦК… В общем и целом, Лаврентий Павлович, решил я свою писанину за подписью этого… как вы поименовали… Полонского… с указанием всех имен, свидетелей, фактов и документов пока подальше укрыть, проверить все как следует… а Червонца вам отдать.

В трубке воцарилась тишина, но длилась она недолго. Прокашлявшись, собеседник Шелестова заговорил четко, властно, как и положено государственному деятелю его ранга.

— Я вам вот что хочу посоветовать. Как старому другу. Вы эти факты проверьте как следует, товарищ Шелестов. Если ко всем показаниям каждой суки, что через военную разведку прошла…

— Ну, это вы напрасно так о нас, — корректно перебил Шелестов. — Суки — это объект внимания НКВД. Нас же интересуют преступники, покушающиеся на государственную власть извне. Червонец — пешка, хотя и опасная. Вот покровители его — это дело другое.

Трубка снова стала достоянием тишины. Но снова ненадолго.

— И много у него таких покровителей?

— Одного точно знаю, — Шелестов поморщился и предложил: — Знаете что, Лаврентий Павлович, давайте, я немедля встречу в Питере ваших людей, а вы сами у Полонского поспрашивайте, чего он там наговорил… Может, он и вправду просто сука, а я повелся, как ребенок.

— Хорошая идея, — согласился Берия.

— А разве может быть иначе? — удивился Шелестов. — Я полагаю, что старые друзья должны идти навстречу друг другу даже тогда, когда между ними есть какие-то противоречия. Я вам помог Полонского дезактивировать — вы мне когда-нибудь услугу окажете… Разве нет?

Заместитель начальника военной разведки СССР ждал ровно три дня. На исходе последнего, третьего, в кабинет Шелестова занесли кипу корреспонденции с различными грифами секретности. Среди десятков писем и бумажных бандеролей полковнику бросился в глаза толстый, перетянутый бечевкой и украшенный пятью сургучными печатями конверт с грифом «Совершенно секретно». Получателем был указан Шелестов, в адресе отправителя значилось: «НКВД, г. Москва».

Разрезав шнур, сломав печати и разорвав плотную коричневую бумагу, заместитель начальника военной разведки страны высвободил из клочков обертки плотную папку с крепко затянутыми тесемками.

«Совершенно секретно. Личное дело 3 873-46/11. Корсак (Корнеев, Домбровский) Ярослав Михайлович, 1915 г.р. Категория учета: ОСОБО ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК. Начато: 01.10.1946. Закончено:…»

Даты в графе «Закончено» не стояло. И говорило это полковнику Шелестову о многом. Подойдя к камину, он присел перед ним, вынул из кармана спички, а из разорванной папки первый лист.

Он занялся пламенем легко и быстро.

В камин летели и летели листы бумаги, которые быстро прочитывал полковник. Фамилии, даты, описанные эпизоды аккуратно укладывались в специально подготовленные для этого ниши памяти. Пробежав лист бумаги глазами, он швырял его в пламя, разгорающееся все сильнее и сильнее…

Последними в топке оказались корочки. Через минуту они выгнулись, как пластинки пересохшего на тарелке сыра, потемнели и, наконец, не выдержали и тоже предались бесовской пляске в сгорающей дотла информации о недобитом НКВД Герое Советского Союза капитане Корнееве Ярославе Михайловиче.

— Ну и пусть не закончено, — согласился, усаживаясь за стол, Шелестов. Сгорбившиеся, обуглившиеся листы уже не горели и не дымились. Потрескивая, они словно ставили последние точки в этой истории. Скорее, все же не точки, а многоточия. — Главное, что закончено на этот раз. Снова прорвались, Корсак… Раз не закончено, значит, и мои бумажки пока полежат.

Отрешившись от дум, он подтянул к себе папку, вынул из нее приказ о направлении кадрового служащего капитана Корнеева на учебу на отделение разведки в академию и решительно подписал.

Наступало долгожданное лето 1949 года. Пролетели зимние месяцы, проплакала мнительная весна, и город, уже привыкший к тихим вечерам и ясному небу, расцветал. Наступало пятое послевоенное лето, на которое возлагалось так много надежд…

Майор Корнеев в новенькой, идеально пошитой «на глаз» Ицхаком Яковлевичем форме спустился с высокой лестницы академии и направился пешком через весь город. За эти четыре с половиной года Москва стала для него вторым домом. Он вполне привык к этим мостам через реку, которые и не думали разводить в период навигации, к Арбату, лишь высокие красные стены Кремля первое время вызывали у него какую-то необъяснимую тревогу и опаску. Но вскоре он понял, что эта опаска не больше чем наваждение. Что-то сломалось в практике преследования, кто-то вставил в этот безупречный, отлаженный механизм стальной лом, заклинил движение смазанных шестерен и остановил ход огромной машины. Слава не сомневался, что руку к этому приложил Шелестов, но как он это сделал и почему не мог сделать раньше, оставалось для него тайной.