Однако, несмотря на все ухищрения сохранить задержание авторитетного вора в тайне, сделать это не удалось. Еще до того, как Полонского конвоировали в госпиталь, он успел назвать Шелестову имя своего человека на Ленинградском Монетном дворе. Группа сотрудников военной разведки незамедлительно выехала на территорию этого режимного гособъекта, прошла внутрь и через пять минут стала свидетелем страшного несчастного случая. Один из старейших служащих Монетного двора, художник Касторский Ролан Эммануилович, известный художник-гравер, служивший еще при Николае Втором, умудрился оказаться под катками печатного станка. Как могло произойти такое происшествие, не случавшееся еще ни разу за многолетнюю историю этого заведения, не могли объяснить ни директор объекта, ни коллеги Касторского. Безусловно, попав под катки, вращающиеся навстречу друг другу с огромной скоростью, человек обрекал себя на смерть. Другое дело — зачем он это делал?

Художнику Касторскому решительно нечего было делать ни между катков, ни рядом с ними, ни вообще в цехе, где происходила откатка готовых к печатанию купюр. Рабочее место Ролана Эммануиловича находилось в соседнем корпусе, где ему категорически гарантировалась жизнь и полная безопасность от вращающихся механизмов по причине полного отсутствия оных в художественной мастерской. Касторский мог заколоться рукояткой беличьей кисти, вонзить себе нечаянно в ухо отточенный карандаш, съесть килограмм спецкраски и умереть от запора желудочно-кишечного тракта, словом, умереть от того, что являлось частью его работы и предметами труда. Но виданное ли дело, спрашивали друг друга ошеломленные работники Монетного двора, чтобы Ролан Касторский полез в катки, да еще в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения?

Ни то ни другое объяснить было фактически невозможно. Была попытка штатного врача Двора объяснить несчастный случай сильнейшим запахом водки изо рта нарушителя техники безопасности, однако это скорее не проясняло ситуацию, а, напротив, запутывало ее еще сильнее. Дело в том, что Ролан Касторский не пил никогда в жизни. Есть такая порода людей, презираемая грузчиками и тамадами, — непьющие. К ней и относился Касторский, который ни разу не был замечен не только пьяным, но даже выпившим. Есть еще одна порода людей. Они не относятся к трезвенникам, однако никогда не дадут повода подумать о себе окружающим, будто они выпили, словом, пьют много, но не пьянеют. Однако никто не видел Касторского и пьющим! Он пил, выпивал много, но это были молоко, чай и квас.

— Ай-я-яй, — посочувствовал лежащему на прокатном стане размозженному Касторскому капитан военной разведки Павел Шелестов, — как же это он так?

— Может, самоубийство? — предположил директор предприятия.

Шелестов ничего на эту совершеннейшую глупость не ответил, подошел к телефону и набрал номер, разглядеть который директору не удалось.

— Товарищ полковник, мы опоздали.

— Несчастный случай?

— Да. И очень оригинальный. Предстать в таком виде на высший суд решатся немногие.

— Возвращайтесь, — был спокойный приказ.

Известие о том, что информация утекла из «Крестов» и следствием этого явилась смерть одного из фигурантов по делу об ограблении грузовика с деньгами, Шелестов встретил совершенно спокойно. Если Касторский, имя которого назвал Полонский, устранен, то нечего об этом теперь и беспокоиться. Художника убрали люди из НКВД. То же самое случилось бы, доживи Касторский до суда. Ничего существенного, стало быть, не произошло.

Выслушав сына, Шелестов положил трубку, долго курил, прохаживаясь вдоль окна под портретом Иосифа Виссарионовича, и, когда мысль сформировалась окончательно, а каждый шаг был продуман до мелочей, он затушил окурок о хрусталь пепельницы, уселся за стол и снял с телефона трубку.

— Соедините с товарищем Берией, — попросил он телефонистку спецсвязи и откинулся в кресле. — Лаврентий Павлович? Здравствуйте, дорогой. Как ваше здоровье?

— Когда вы заводите речь о здоровье, полковник, мне тотчас хочется принять яд. Впрочем, пока все в порядке. Единственное, что тревожит, — это усталость. Работа без отдыха грозит бессонницей. Но расслабляться сейчас нам нельзя. Это даст возможность врагу набраться сил… Я пока все правильно говорю? Когда будете прослушивать, обратите внимание на бодрый тон, который звучит в моих словах.

— Полноте, Лаврентий Павлович… — насупился Шелестов. — Я вам звоню как старому другу, а вы тут же меня обижаете.

— Что же вы со мной, как со старым другом, информацией не делитесь? — проскрипел в трубке раздраженный голос. — Банду берете, проникая в юрисдикцию моего ведомства, — молчок. Мне говорят — товарищ Шелестов Полонского взял. А вы опять молчите. Какая уж тут дружба может быть…

— Почему же молчу? — удивился полковник. — Вот, звоню! Вы, кстати, Полонского упомянули… Вы наслышаны об этом людоеде?

— Ну… в рамках деятельности банды Домбровского, — был ответ. — А что, много рассказывает бандит?

— Да уж, болтун еще тот оказался. И говорит, и говорит… Фамилию своего стукача из Монетного двора назвал, да вот мы не успели…

— Что же так-то?!

— Представляете, приезжает группа, а Касторский мертв!

— Какой Касторский?

Шелестов расхохотался и потянулся за новой папиросой.

— Человек Полонского в Дворе. Закрутило промеж катков каких-то. Голова у человека в полном беспорядке, так что говорить, если и захотел бы, так нечем было. Словом, не успели. Накладочка вышла.