Хорошо, хоть патронов не забыли добавить и гранаты выдали.

Не прошло и десяти минут, как на левом фланге началась стрельба. Стрекотали автоматы, тяжело громыхали пулеметы ган-траков. Трассирующие пули то и дело перечеркивали небо.

В первый час ночи бой начался.

— Сидим тихо, — шепнул Окурок. — Нас это не касается, пока не скажут.

Судя по базарам на общей частоте, отряд «Череп» пошел в наступление и без боя занял деревянную часть города. Жители успели сбежать в лес, их особо пока никто и не ловил.

Двинувшись дальше, бойцы Нигматуллина с восточной стороны подошли к «чистой» половине Ёбурга. И начала стрелять по городу 122-миллиметровая пушка, которую отбуксировали сюда из самой Калачевки. Ее выстрелы ни с чем нельзя было перепутать. Тут же в городе один за другим раздалось несколько взрывов. О том, где стоит пушка, открытым текстом кто-то радостно объявил по рации.

«А если они все слушают?» — подумал Окурок. Но это было не его ума дело.

«Старший знает лучше тебя». Еще одно из правил, которое могло бы быть в законах орды.

Прошел час, но стороны оставались на тех же местах. Видимо, утром возьмутся за них всерьез. Лезть в темноте в лабиринт чужого города дураков мало. Сунулись сначала, но огребли и откатились назад. Враг не преследовал.

Окурок пожалел, что бинокль обычный, без прибора ночного видения. Он заметил, что там, где стояли кирпичные здания, что-то горит. В темноте сверкали вспышки — в городе стреляли из окон.

По рации кто-то, матерясь, сообщил, что у них двоих убили.

На время стало почти тихо. С той стороны постреливали, но очень вяло. А своей артиллерии у них, кажись, не было. Пушка выстрелила еще раза четыре, в городе загорелось еще какое-то здание.

Окурок подумал, что смысл этой стрельбы может быть только в том, чтоб морально подавить защитников. Или заставить их выйти из города на прорыв, а уже там окружить.

Вот только кто кого окружит? Генерал говорил, что ополчение, которое мог выставить Ёбург — около тысячи человек. Это было странновато: в городе на вид проживало тысяч десять. Мустафа говорил, что от орды здесь жил раньше агент (ударение Окурок ставил на первый слог), а сейчас к ним пришло человек пять перебежчиков. Все они были из пролетариев. Это их так местное городское начальство называло, тех, у кого ничего своего нет. И было их таких больше половины города. Окурок подумал, что слово это образовалось оттого, что они всегда пролетают при дележке ценностей. Им не позволяли селиться в «чистой» части города и использовали как рабсилу на самых тяжелых работах.

Они местных боссов ненавидят до зубовного скрежета. И те им оружья не дадут, потому что боятся больше, чем пришельцев.

Но даже полноправных людей в Ёбурге больше, чем бойцов у Марата. Даже если откинуть женщин, детей и стариков. А значит, контратака их в клочки порвет.

«Генерал и Марат надеются, что те будут сидеть на жопе ровно».

Так и случилось. Остаток вечера и полночи прошли относительно спокойно за вялыми перестрелками. А под утро Комар засемафорил рукой из окна, показывая, что кто-то едет с тыла и быстро приближается. Вся группа тут же развернулась в другую сторону. И почти в тот же момент по ним со стороны дороги начали стрелять. Все прижались к земле, и в свой бинокль Окурок разглядел идущие на полной скорости по шоссе пикапы.

Они строчили из пулеметов по окнам и по жухлой «зеленке» прямо на ходу, не сбавляя скорости. Передняя машина — грузовик с бульдозерным отвалом — столкнул с дороги ржавую перевернутую «Оку».

Надо было отдавать пулеметчикам команду стрелять ему по кабине.

Но чутье заставило Окурка повременить. И действительно. Через секунду он разглядел флаг с оскаленной пастью, мелькнувший в свете прожектора. Колонна шла в бой при полной иллюминации и плотной кучей.

Пальба продолжалась. Никто не погиб только потому, что стреляли очень высоко, по окнам вторых этажей.

— Вы, на машинах! Уроды, не стреляйте! Тут свои! — заорал он в телефон, одновременно жестом останавливая Леху-старшего и Семена. — Свои!! С Волги!

Но у союзников таких телефонов, похоже, не было. И только чудом бойцы успели нырнуть в траншею — вырытую еще до войны коммунарными службами.

Стрельба прекратилась. Машины остановились в каких-то тридцати метрах от укрытой группы. Окурок чуть приподнял голову. Дверца второй головной — инкассаторского броневика со сварной башней из стальных листов — хлопнула, и оттуда выпрыгнуло несколько человек, один из которых был в высоких зашнурованных ботинках и кожаной куртке, поверх которой была надета армейская разгрузка.

— Вы, дебилы, какого хера?! – заорал, срывая голос Димон. — Мы калачевцы! Вы нас чуть не положили!

Окурок вышел им навстречу, подняв руку.

— А вы тут, мля, как оказались? — увидев его, Рыжий зло сплюнул и хотел сказать что-то еще, но в этот момент большая черная рация, которую он держал в руке, заматерилась голосом Генерала, и атаман «бешеных» узнал много о себе и о своей матери.

Колонна вытянулась длинной змеей по шоссе. Из остальных грузовиков как горох посыпалась пехота «бешеных» в своих бурых телячьих куртках, разбавленная худыми кривоногими мужиками в сером, стриженными под ноль. Автоматы были наставлены на Окурка.