Иванушка, не в пример Василию, ни к какой работе толком не способен был. И в поле от него толку немного, и в доме... определили Ивана коров пасти - хоть какой-то, мол, прок...

Так и жил он с самого детства - каждый день рано утром коров на луг выгоняет да в тенечке под деревом отдыхать ложится. А вечером назад в деревню стадо гонит.

Скучно было Иванушке целый день под деревом лежать. Оно и ясно - коровы, они собеседники никудышные. Им, что ни скажи, все только "му" да "му". От скуки упросил он как-то деревенского попа грамоте его выучить - чтобы, значит, не просто так в тенечке лежать, а книжки читать всякие умные. Кроме попа в селе грамоты никто не знал - ни к чему крестьянам грамота - да и поп-то, честно сказать, сам кое-как по складам только разбирал. Однако ученик у него неожиданно оказался способным, и учителя своего очень быстро превзошел. Поначалу брал Иван книжки у попа, какие были, - богословские да философские трактаты всякие, - а потом уж стал нарочно за книжками в город ездить. Так и повелось - лежит Ванюшка-пастушок целый день в тенечке под деревом, да и читает себе то Гоголя, то Гегеля... По правде сказать, читал Иванушка все без разбору, очень уж ему это занятие понравилось. И стал он наконец ученым-преученым, так что с ним уже и никакие столичные академики бы тягаться не смогли... а только в деревне над ним разве что посмеивались. Кому она, эта ученость, нужна-то? Если бы хоть на гармошке играть умел - и то польза, девкам в праздник поплясать, а умные слова говорить - что с них проку? Да и в голову никому не могло прийти, что пастушок-заморыш умное что-то говорит. Ванюша забывался поначалу, начинал иной раз кому из сельчан о квантовой физике рассказывать или о диалектике возможного... те только пальцем у виска крутили. Мелет, мол, что ни попадя, а понять ничего нельзя... одно слово - дурачок!

А в последнее время Иванушка еще и психоанализом шибко увлекся. Какие нашел учебники - все наизусть выучил. Пробовал даже как-то коров своих гипнотизировать и анализировать, да только по ним ведь и не поймешь никак - загипнотизированные они или наоборот совсем - что так, что сяк, смотрят задумчиво да травку щиплют. А в деревне от его опытов научных еще больше уверились: дурачок совсем Авдотьин-то младшенький...

Вот выросли Авдотьины сыновья, возмужали, пришла пора женить их. Ну, Василий-то, понятно, - первый парень на деревне! Все девки по нему сохли. Сама Варвара, что через два двора напротив жила, Игнатьича дочка - и та глазки строила. А уж лучше нее на три деревни вокруг невесты не сыскать - это-то все знают. Эх, хороша девка!.. Румянец у Варвары во всю щеку, коса русая до полу, собой Варвара пышна, а в плечах того же Василия шире. Все сама может - и дрова порубить, и поле выкосить, и с хозяйством управиться... Как обнимет тебя Варвара - счастливей всех на свете будешь... коли жив останешься. Ну а кулаком приложит... земля тебе пухом. Что и говорить, хороша! Не сыскать другой такой на три деревни. И та не прочь была за Василия пойти.

Что ни день, то какая-нибудь очередная девица к Степановне в дом стучалась, пироги да пряники несла - попробуйте, вот, мол, напекла, дай, думаю, соседей угощу... Иные, что посмелее, и в кузню к Василию являлись - вроде починить что-нибудь надо. А уж на танцах девки и вовсе ему проходу не давали - каждая хотела с таким парнем плясать.

Загордился Василий. Все девки деревенские ему не милы стали. Даже на Варвару уже смотреть не хочет.

– И какая ж тебе, сынок, жена-то тогда нужна?
– вздыхала Авдотья Степановна.
– Жениться-то все одно надо.

Подумал-подумал на это Василий, да и говорит:

– Не хочу я, матушка, на простой девке жениться. Вишь, я какой жених завидный. Отож! Мне б, например, царевну какую...

– Эх, - вздохнула Авдотья Степановна, - был у меня один сын разумный, и тот ума решился. На кой ты, балбес деревенский, царевне-то нужен?

– Чой-то я балбес?
– обиделся Василий.
– Я первый парень на деревне. И хозяин из меня справный выйдет. Я и дрова порубить, и в поле могу... ну, или огород там царский выполоть... вот. Мне вон даже Варвара, что через два двора напротив, Игнатьича дочка - и та подмигивает. Что она, царевна, в самом-то деле, лучше Варвары, что ль? Да ни в жисть не поверю!

– Вот и женился бы на Варваре, - урезонивала Авдотья Степановна.

– Не, - заупрямился Василий, - я вот из принципу теперь пойду и к царевне посватаюсь. Будете у меня знать все! Нешто такому мне - да какая девка отказать сможет - хоть бы и царевна?

– Вася, - заплакала Авдотья Степановна, - Васенька, ты политесу не знаешь. Тебя в шею выгонят.

– Да лааадно. Мне про политес Ванька рассказывал. Там надо говорить "мерси", "пардоньте" и... и еще чего-то.

Словом, как ни пыталась Авдотья Степановна вразумить сына, да только Василий на своем крепко поставил: сказал - пойду, значит пойду! Повздыхала мать, а делать-то нечего, собрала ему узелок, да и благословила в путь-дорогу. Благо, думает, до столицы недалеко - покрутится сынок туда-сюда и воротится восвояси. Глядишь, и впрямь на Варваре еще женится.

Оседлал Василий коня, вышел за ворота, а тут его Иван догнал.

– Постой, - говорит, - братец. Ты, ежели в город собираешься, возьми и меня с собой. Книжки у меня закончились, в лавку надобно.

Нахмурился Василий - оно, конечно, у Ваньки-пастушка своего коня-то не было. Не идти ж ему до самой столицы на своих двоих. А только и перед царем да его дочкой позориться с братом-дурачком не хотелось.

– Эх, - вздохнул, - ладно, садись уж, довезу. Только обратно сам пойдешь как знаешь. Мне назад невесту везти. А ты уж на себя тогда пеняй.

Согласился Иван на себя пенять, уселся на коня позади Василия, и отправились братья в путь.

Ехали они ни долго, ни коротко, то лесом, то полем, то снова лесом, да и приехали наконец в столицу. Здесь Иванушка с коня соскочил, рукой брату помахал и по своим делам ушел - дома, мол, увидимся.

А Василий прямо к царскому терему направился. Через высокий забор перелез и в саду оказался.

Царевна тем часом как раз в саду на скамеечке сидела, яблочко кушала.

Она нынче с утра не в духе изволила быть. Утром портниха прислала царевне новое платье - чудо что за платье, подол атласный золотом шит, рукава с разрезами, по последней парижской моде! Марья тотчас же его на себя надела и побежала батюшке показаться. На свою беду, шла в царевнины покои Санька - кухонная девка, кувшин с парным молоком госпоже к завтраку несла. Налетела Марья на Саньку с разбегу, и все молоко из кувшина прямо на бесценное новое платье возьми да и разлейся! Ух, как царевна рассвирепела! Хотела дуру-Саньку за волосы оттаскать, да та проворней оказалась. Бросила свой кувшин, подобрала юбку - и только ее и видели. А Марья тогда еще больше разозлилась. Кувшин об стену разбила, всех слуг обругала, кого-то по щекам отхлестала - нечего, мол, тут под ногами путаться! Потом в другое платье переоделась и в сад пошла - горе горевать да о нелегкой судьбе своей думать. Всех мамок да нянек услала подальше, все, говорит, мне надоели, да велела, чтоб ни одна живая душа ей на глаза не показывалась. Хотя беспокоить Марью и так бы никто не осмелился - царевнина гнева вся челядь пуще лютой смерти боялась.

Так вот и вышло, что когда Василий царевну увидал, никого в саду больше не было. Одна только Санька-кухонная под кустом хоронилась - да та ни за какие коврижки бы носа не высунула и голоса бы не подала.

Сидит Марья хмурая, сердитая. Жених наш, ее увидав, оробел вдруг - куда только весь гонор девался! Однако, хошь-не хошь, а раз уж явился, так надобно, значит, говорить что-то. Не стоять же болваном перед царевной! Эх, думает Вася, была-не была...

– Я... это... В общем, привет тебе, царевна, значит, и поклон...
– тут он совсем уж смешался и, неловко вздохнув, закончил как-то вовсе невпопад: - в общем, это... Вася я. Василий, значит.